Бельведор - купить детские роликовые коньки в интернет магазине, большой ассортимент.
Начало повести Д.А. Жукова "Аввакум"(часть1).

Добровольно положить свой живот за всех,
пойти за всех на крест, на костер можно только
при самом сильном развитии личности.
                                    Ф. М. Достоевский

 От города Горького до села Григорова по нынешним понятиям рукой подать - семьдесят километров по прямой. Раскинулось оно на трех холмах в этих "Нижегородских пределах". Каменные дома с большими окнами потеснили в Григорове рубленые избы. Но остался пруд, питаемый ключами, о которых говорится в писцовой книге XVII века. Воды утекло много, а небо все то же, и в небе кружат голуби. Аввакум тоже в юности любил гонять голубей. Вечером в небе зажигаются те же звезды, что были свидетелями его свиданий с Настей.

Пахнет разогретой пылью, земля хранит дневное тепло. В мыслях все вяжется в единый узел, и прошлое, и настоящее, и будущее. Ничего не остается, кроме простого и надежного. Приложи ухо к земле, и услышишь бессвязный разговор влюбленных, мерную поступь пахарей, торопливые шаги воинов...

"Гибнет Москва, а Москва есть основание России; не забудьте, что пока крепок корень, то и древо крепко; не будет корня, на чем оно будет держаться?"

Когда это было сказано? Триста или тридцать с лишним лет тому назад?

Приложи ухо к этой земле нижегородской, и ты услышишь рыданья жен и матерей, услышишь голоса мужиков, уходящих в ополчение. Но ты не увидишь, были ли они в сермяжных зипунах времен Козьмы Минина или в одежде фабричной выделки. А призыв, родившийся сотни лет назад, будут вспоминать во всякое грозовое время, пока жив русский язык.

2

Есть в Григорове старинная Казанская церковь постройки 1700 года, одноглавая, с невысокой шатровой колокольней, ныне охраняемая государством. В начале XVII века на ее месте стояла деревянная церковь Бориса и Глеба, и служил в этой церкви священник Петр. Жену его звали Марией. Поп любил пображничать, "жизнь жил слабую, прилежаще пития хмельнова", попадья же была иного склада - "постница и молитвенница". Году в 1621 у них родился первенец. Крестили крепыша, по обычаю, на восьмой день после рождения, 2 декабря, и родители дали ему имя не по своему хотению, а по святцам, в честь пророка Аввакума.

Встречаются разные переводы этого ветхозаветного имени-"отец восстания", "любовь божия", "сильный борец", но в любом случае оно как бы предвещало сыну григоровского попа необыкновенную будущность...

Зная очень мало о детстве и отрочестве Аввакума, мы можем довольствоваться лишь догадками, основанными на сведениях о быте и нравах русских людей XVII века.

Такое событие, как крестины, весьма возможно, было отпраздновано обильными возлияниями тут же, в церкви Бориса и Глеба. В те времена церковь обычно состояла из трех помещений: алтаря, собственно церкви и теплой трапезной, где стояли столы и скамьи. Здесь прихожане собирались решать свои мирские дела, тут задавались шумные пиры, тут хранились общественные деньги и документы. А если церковь была каменная, то и сундуки с наиболее ценными пожитками, на случай пожара. Благо церквей, особенно в городах, было много-не менее одной на десяток дворов. Тут же обучали ребятишек грамоте-сперва по букварю, потом по часослову и, наконец, по псалтырю. Священники, дьяконы, пономари-педагоги не ахти какие, но тем не менее они делали грамотным (не без помощи розог) каждого пятого крестьянина Московского царства, не говоря уже о почти поголовной грамотности служилых и торговых людей.

Маленькому Аввакуму не приходилось давать "кашу да гривну денег" за науку, которую он проходил у отца и грамотной матери. И со своей феноменальной памятью Аввакум, конечно, уж годам к десяти, подобно тому как потом маленький Петр 1, "книжное учение толико имел в твердости, что все Евангелие и Апостол наизусть мог прочитати".

И не просто прочитать. Мать его Марья была исступленно благочестива и ревностно соблюдала посты и обряды. Она часто растолковывала ему строки евангелия, грозя страшными карами за невинные детские прегрешения. Страх божий заставлял мальчика вставать рядом с матерью на ночную молитву, простираться ниц перед загадочно-спокойными, будто бы хранящими великую тайну иконными ликами.

Рано стал он размышлять над евангельским учением, связывать его с тем, что видел вокруг. В душе его с детства жило острое чувство справедливости. Он всю жизнь страстно ненавидел любое проявление неправды, в ярости своей часто забывая об основном требовании христианства - кротости и смирении.

Впечатлительность мальчика однажды подверглась серьезнейшему испытанию. Он увидел дохлую скотину во дворе у соседа. В детстве встреча со смертью - это всегда потрясение. Страх не выветрился у подвижного Аввакума и за целый день беготни с ребятишками по улице, гоньбы голубей и барахтанья в чистом, питаемом ключами, григоровском пруду.

Он проснулся среди ночи в холодном поту и "пред образом плакался... о душе своей, поминая смерть". Его поразила мысль, что и он может вот так умереть, и это вызвало чувство ужаса перед страшными, потусторонними силами, против которых бессильно его живое тело и сознание...

В наше время всякий, кто вздумает пройти от волжской пристани Работки проселочной дорогой через Лопатищи и другие села до самого Григорова, обратит внимание на то, что эта холмистая местность почти совершенно безлесна. В XVII веке здесь были густые леса, в чащобах прятались языческие капища мордвин. Русское православие не только благополучно соседствовало с язычеством, но и старалось до поры не замечать, как прекрасно уживались языческие поверья с верой в Христа.

Сельский мальчишка, Аввакум верил и в леших, и в водяных, и в домовых, и в русалок. Как и для прочих ребят, вся природа для него была одушевлена, и он, словно истый язычник, даже смерть представлял себе живой.

Отец Аввакума, сельский поп Петр, по образу жизни почти ничем не отличался от своей не слишком ревностной паствы. Так же, как и все крестьяне, он пахал свой надел земли, сеял, собирал урожай, напивался по праздникам, буйствовал, бывал бит... Правда, закон предусматривал строгую кару за это-особенно если в драке с попа сбивали на землю скуфью. Приспособился народ! Аккуратно снимали шапочку, вешали ее на забор, а попа все равно били. Кроткими русские крестьяне не были и не спускали обиды никому - ни начальнику, ни попу.

Поп Петр скончался рано, оставив Марью с целым выводком ребятишек. Самому старшему - Аввакуму - исполнилось тогда лет двенадцать. Он помогал матери пестовать сестер и братьев: Григория, Кузьму, Герасима, Евфимия... Рано узнал тяжкий крестьянский труд.

3

Период нравственного становления Аввакума просматривается сквозь толщу лет весьма смутно, но именно в юношеские годы он познакомился почти со всеми главными действующими лицами исторической драмы, название которой известно очень широко. Это раскол.

И согласно прописям, по которым развивается драматическое действо, в первом акте завязывается узел интриги, ради чего действующие лица собираются в одном месте. Этим местом оказался клочок земли, лежащий на юго-востоке от Нижнего Новгорода и ограниченный на юге селом Вельдемановым, а на востоке - монастырем Макария Желтоводского, у стен которого тогда же учредилась царским указом знаменитая на всю Русь Макарьевская ярмарка.

Григорово находилось всего верстах в пятнадцати от большого мордовского села Вельдеманова, принадлежавшего стольнику Григорию Зюзину, и именно там в семье крестьянина Мины родился сын Никита, будущий противник Аввакума. Это удивительное совпадение.

"Простолюдин семь", - отвечал юный Никита Минин на вопрос о своем происхождении. Но ему предстояла блистательная будущность. Став в иночестве Никоном, он взошел под этим именем на патриарший престол.

По преданию, некий мордовский волхв, потрясая палицей, предрек ему у лесного капища: - Ты будешь государь великий!

Такие предсказания глубоко западали в душу, но пока честолюбивому отроку жилось несладко под гнетом злой мачехи, и он часто сбегал от нее в Макарьев монастырь, где овладевал книжной премудростью и удивлял даже монахов силой духа и упорством в совершении монастырских подвигов.

Монахи не жалели ни книг, ни поучений для способных юношей, тянувшихся сюда со всей округи. Часто наведывался в монастырь и Аввакум и, верно, встречался с Никитой Мининым, хотя тот был много старше. Во всяком случае, впоследствии, приходя в неистовство от одного имени Никона, он вспоминал: "Я Никона знаю - недалеко от моей родины родился, между Мурашкина и Лыскова, в деревне; отец у него черемисин, а мать русалка, Минька да Манька, а он, Никитка, колдун учинился, да баб блудить научился, да в Желтоводском монастыре с книгою поводился..."

Никита Минин остался в монастыре, где жадно поглощал книги, исподволь готовя себя к великой роли. Грамоте же он выучился еще мальчонкой у священника села Колычева, почтенного отца Ивана, сын которого стал епископом коломенским Павлом и был сожжен по приказанию подросшего Никитки, непреклонного патриарха Никона. Совпадений становится все больше...

На сестре Павла Коломенского был женат молодой человек, который стал митрополитом суздальским Иларионом. Он был сыном священника Анании из ближнего села Кирикова. В разное время учениками и духовными детьми Анании были все тот же Никитка Минин и будущий протопоп Иван Неронов, ставшие смертельными врагами. И еще с одним Иларионом часто встречался юный Аввакум. Стал этот Иларион попом в большом селе Лысково, раскинувшемся на холмах против Макария, потом игуменом этого монастыря и, наконец, митрополитом рязанским. Это к нему, врагу своему, обращался впоследствии Аввакум со словами: "А ты кто?.. Яковлевич, попенок!.. Недостоин век твой весь Макарьевского монастыря единой ночи".

В Макарьеве же принял монашество будущий покровитель Аввакума, архиепископ сибирский и тобольский Симеон. Откуда-то из нижегородских пределов вышел и еще один покровитель Аввакума - духовник царя Алексея Михайловича благовещенский протопоп Стефан Вонифатьев...

В этом пока запутанном клубке дружеских и родственных связей нас поражает одно - сколько же вышло высших сановников русской церкви из крохотного уголка необъятного царства! Правда, все они, кроме Никона, были поповичи. Но не это послужило толчком к их возвышению...

Все они встречались в Макарьевском монастыре, где было, очевидно, неплохое собрание рукописных и печатных книг. Округу, в которой находились их села, можно было обойти пешим ходом за один день. И, верно, они беседовали и спорили друг с другом, обменивались книгами. Так под сенью М-акарьевского монастыря постепенно создавался кружок, в котором подрастали молодые люди-развитые, начитанные и честолюбивые. Они не были по рождению дворянами и могли сделать только духовную карьеру. Годам к двадцати с небольшим каждый из них становился священником, религиозный пыл увлекал их в монастыри, где они выгодно выделялись среди полуграмотной монастырской братии, и путь в игумены, а потом и в епископы был открыт.

В дни юности Аввакума еще ничто не предвещало будущих раздоров...

Возмужавшего Никиту Минина родственники вытребовали из монастыря в мир, заставили жениться, а там жители одного из соседних сел выбрали двадцатилетнего парня в священники. Талант и страстность быстро выделили его среди прочих попов, и вскоре заезжие купцы, познакомившись с Никитой на Макарьевской ярмарке, сманили его в Москву...

4

Женился и Аввакум. Ему минуло семнадцать, когда мать заслала сватов к опекунам четырнадцатилетней сироты Анастасии. Пока жив был ее отец Марко, семья была зажиточной. А в чужой семье не то что сухой хлеб, и каша горло дерет. Но была Настасья тиха, набожна и трудолюбива. Старалась, как могла, попреки сносила безмолвно. Мать Аввакума приглядывалась к ней сызмальства, а когда девочка начала расцветать, заневестилась, она решила, что лучшей жены ей сыну не найти.

По обычаю, сына своего она не спрашивала, как не спрашивали о согласии Настю. Но не матери ли угадывать желания сына. Оказалось, что и Настасья заглядывалась на юношу. Видимо, он был пригож и статен.

Так в жизнь Аввакума вошла Анастасия Марковна, замечательная русская женщина, прошедшая рука об руку с ним через все мытарства и родившая ему девять детей.

Вскоре умерла мать Аввакума. Почувствовав приближение смерти, она постриглась в ближайшем монастыре, приняв имя Марфы.

И тотчас на молодоженов, обремененных полудюжиной меньших Аввакумовых братьев и сестер, обрушилась беда. Дом священника принадлежал общине. Пока была жива мать, семью не решались выселить. Но строптивый Аввакум не очень ладил с "соплеменниками", которые вынудили его переселиться в другое место.

В двадцать один год он уже стал дьяконом, а в двадцать три-священником в селе Лопатищи. Он по-прежнему крестьянствовал, помогали ему братья. Тогда же увидел свет его первенец Иван.

"Поставлен в попы" Аввакум был весьма просто. Собрались прихожане, выбрали его, как могли выбрать любого из своей среды, и поручились особой записью, что он "человек добрый, Святое писание знает и не бражник". Явился он к архиерею вместе с другими кандидатами в священники, и каждый из них держал в руке прошение. Архиерей вышел с книгой и стал ее давать читать по оче- реди каждому кандидату. Кто читал плохо, того он прогонял, а кто хорошо-у того на бумаге делал пометку. За Аввакума непременно уж замолвили словечко знакомые попы, но и ему, вероятно, пришлось сделать взнос казначею и одарить писцов и прочую архиерейскую челядь. И лишь потом, во время службы, епископ совершил рукоположение...

Так бы остался Аввакум сельским попом, перебивался бы с хлеба на квас, если бы не жила в нем беспокойная сила, властная потребность действовать. Он не довольствовался церковными службами, которые его прихожане посещали весьма неусердно, и пытался проповедовать "и в домах, и на распутьях", и в других селах. Но часто его проповедь встречалась равнодушно. Своей нетерпимостью Аввакум отпугивал людей заурядных, а начальников приводил в ярость и делал своими врагами.

Но иные прислушивались к нему. Строгий, взыскательный, он умел подходить к людям и с трогательной лаской, а порой не щадил себя для тех, кого опекал, и они платили ему тем же. Духовные дети, которых Аввакум насчитывал к концу жизни около шестисот, привязывались к нему нерасторжимыми узами.

Однажды к молодому попу в лопатищинскую церковь пришла исповедоваться девица. Была она "многими грехами обременена, блудному делу... повинна". Стала она перед евангелием и начала покаянную речь. Очевидно, она была так хороша, а ее рассказ о любовных похождениях настолько впечатляющ, что священник, призванный врачевать чужие души, "сам разболелся". Сжигаемому "огнем блудным", ему было горько и стыдно. И тогда он взял три свечи, за- жег их, прилепил к аналою и "возложил руку правую на пламя, пока не угасло злое разжение". Надо думать, что на девицу это произвело впечатление В своей избе той ночью Аввакум долго плакал, пока "очи не опухли", да так и уснул, лежа на полу под образами, и увидел сон, который всю жизнь считал пророческим.

Увидел он Волгу, а по Волге той стройно плывут два корабля золотые. И весла у них золотые, и мачты золотые, и все золотое. И всего-то людей на кораблях по одному кормщику. Спрашивает он их: "Чьи корабли?" И ему отвечают: "Лукина и Лаврентьева". А то были купцы работкинские, духовные дети его. И видит он третий корабль, но не золотой, а пестрый-и красный, и белый, и синий, и черный, и пепелесый. Красоты ж его умом человеческим не постичь. Юноша светлый на корме сидит, правит прямо на Аввакума, того и гляди подомнет. И вскричал он: "Чей корабль?" Ответил ему юноша: "Твой корабль! На, бери, плавай на нем с женою и детьми, коль хочется!"

Проснулся Аввакум, сел на полу и стал думать: что же это, какое плаванье его ждет?

5

В скором времени начались беды.

Справедливости искал Аввакум, а нашел жестокость. Местный начальник отнял у вдовы дочь, собираясь, видно, сделать ее своей наложницей. Аввакум вступился за вдову, просил начальника вернуть девушку. И дело не обошлось без обличений, настолько разгневавших начальника, что он явился к церкви со своими людьми и "воздвиг на Аввакума бурю". Попа избили так крепко, что он потерял сознание. Увидев Аввакума недвижимым, начальник испугался и отпустил девушку. Через полчаса Аввакум пришел в себя, и тогда начальник, раскаявшись в собственной "мягкотелости", вернулся в церковь, бил попа, сшиб его и таскал за ноги по полу в полном облачении.

По другой, аввакумовской же, версии поп-богатырь отнял девушку силой, после чего начальник явился к церкви с целым отрядом.

В те времена лучшим доводом в споре считалась кулачная расправа, сдержанность была не в почете. А уж если кто чуть возвысился над другими, перечить ему было опасно. Сам царь Алексей Михайлович, прозванный Тишайшим, не задумываясь, хлестал по щекам седобородых бояр, а в церкви во время службы не стеснялся крепких выражений, если ему казалось что не так.

Спустя некоторое время другой начальник, некий Иван Родионович, вломился к Аввакуму в дом, бил его и "у руки огрыз персты, яко пес зубами", а после вечерни пытался пристрелить из "пистоли". Порох на полке пыхнул, но выстрела не последовало. Дал осечку и второй пистолет. Аввакум издевательски благословил начальника:

- Благодать во устах твоих, Иван Родионович, да будет!

Иван Родионович не остался в долгу. Отнял у Аввакума имущество, а самого со двора выбил вместе с Настасьей, маленьким Иваном и только что родившимся младенцем. "И на дорогу хлеба не дал".

Те, чьи сердца Аввакум сумел завоевать, проводили его за околицу. И побрели изгнанники в Москву. По дороге Аввакум крестил новорожденного и дал ему имя Прокопий.

Была и еще одна причина для гнева начальнического. Ее мы находим в словах самого Аввакума. Иван Родионевич "сердитовал на меня за церковную службу: ему хочется скоро, а я пою по уставу, не борзо; так ему было досадно".

Неужели длительность церковной службы могла вызвать столь бурную реакцию? Да, могла. Еще не прошли те времена, когда нечто подобное бывало даже формаль- ной причиной длительных и кровавых междоусобных войн. И пока Аввакум со своими добирается до Москвы, постараемся разобраться в событиях, предшествовавших расколу.

6

Смутное время не только обескровило Русь, не только катастрофически убавило ее население, не только пожгло ее города и сократило пахотные земли, оно расшатало и устои морали.

И в то же Смутное время ощущение опасности "вечного порабощения латинского", как писал в своих призывных грамотах Дионисий, подняло и сплотило лучших людей земли русской, заставило их неистовым напряжением сил изгнать врага.

Но прошел десяток лет, и герои были оттеснены с по литической арены новой знатью-"знатью дворца и при каза". Не слыхать уже о Минине, обижен Пожарский. Оказался в тюрьме и архимандрит Троице-Сергиевой лавры Дионисий, обвиненный в искажении богослужебных книг, проверка которых была поручена ему царем и церковными властями. Выпустил его на свободу в 1619 году вернувшийся из польского плена митрополит, а затем патриарх Филарет, отец молодого царя Михаила Федоровича, умный и дальновидный правитель Московского царства.

Филарет ценил Дионисия и ограждал красивого и ум ного старца от неприятностей. Под покровительством Фи ларета Троице-Сергиева лавра процветала. Она была круп нейшим культурным центром того времени, с ней связан" творчество многих русских писателей. И немалую рол играл тут характер 'Дионисия, который никого не подав лял и не поражал ни властной волей, ни упорством.

Все окружение Дионисия увлекалось проповедями Иоанна Златоуста и сочинениями Максима Грека, бичевавших пороки общества. И этот интерес не был случаен у свидетелей разнузданности Смутного времени и падения нравов, продолжавшегося в последующие годы. И если призывные грамоты Дионисия поджигали Русь, уже готовую смести взрывом польскую интервенцию, то с нынешней бедой бороться мягкому архимандриту было не под силу. Но получилось так, что именно Троице-Сергиева лавра дала жизнь идеям, породившим (в какой уж раз!) весьма могучее общественное движение, которое питало крупными событиями всю вторую половину семнадцатого столетия...

В двадцатых годах этого столетия к монастырю прибило молодого псаломщика Ивана Неронова. Этот крестьянский сын, вологодец, уже пытался громогласно укорять священников за их пьянство и иные "бесчинства", а в Вологде был крепко бит слугами епископа за свои обличения. Кто-то из иноков представил его Дионисию, и Неронов так понравился архимандриту, что тот даже поселил его у себя в келье. Вместе они читали сочинения Максима Грека, который доживал некогда свои последние дни под строгим надзором в Троице-Сергиевой лавре, где и скончался в 1556 году.

Афонский инок Максим, приглашенный в Россию великим князем Василием Ивановичем, в юности получил образование в Италии. Одно время он жил в доминиканском монастыре, настоятелем которого был знаменитый Иероним Савонарола. Многое от духа неукротимого доминиканца, обличавшего в своих проповедях распущенность пап и духовенства и сожженного на костре, было в писаниях Максима, прозванного на Руси Греком.

Дионисий с Нероновым вычитывали в его сочинениях только то, что волновало их обоих. Их коробил упадок нравственности, некоторые черты русского быта, противоречившие началам православия, остатки язычества... Но тот же Иван Неронов не хотел замечать широты взглядов Максима, осуждавшего возведение обрядов в степень догмы...

У Неронова был слишком беспокойный, деятельный характер, чтобы искать "спасение" в монашестве. Он рвался "спасать" других. Монах Дионисий одобрил намерение своего молодого друга и дал ему рекомендательное письмо к патриарху Филарету. Неронов явился к патриарху лично и был тотчас посвящен им в дьяконы, а через год и в священники.

Филарет часто приглашал Неронова к своему столу, представил царю и многим знатным боярам, которых молодой священник ретиво укорял в брадобритии и перенимании других иноземных обычаев. Речи его были созвучны настроению Филарета, который заставил всех иноземцев, находившихся на патриаршей службе, перейти в православие, а в случае отказа-подать в отставку.

Назначенный священником храма Вознесения Христова в Нижнем Новгороде, Иван Неронов сразу же показал, на что он способен. В этом громадном торговом городе, тогда четвертом по величине на Руси после Москвы, Ярославля и Казани, он возродил старинную традицию, существовавшую в домонгольское время,-стал опять произносить проповеди и читать книги прихожанам. В проповедях, при- водя дурные примеры, он не стеснялся вытаскивать на свет божий грехи местных воевод и священников, разоблачать их разврат, пьянство, взяточничество. А те в свою очередь, не стесняясь, избивали попа при всяком удобном случае и писали на него доносы в Москву.

Но Неронов сам часто наведывался в Москву, где бывал у царя и патриарха и находил у них управу на своих противников. Однако он занесся так высоко, что осмеливался уже вмешиваться в государственные дела, убеждал царя и патриарха не начинать польскую войну, а потом "во исступлении ума" воспретил ее, предрекая поражение.

За дерзость, или, как говорилось в препроводительной грамоте, "за гордость и высокую мысль", патриарх Филарет сослал попа Ивана на покаяние в дальний НиколоКарельский монастырь.

В свое время Неронов живал в Лыскове. Слава обличителя уже достигла этих мест и будила воображение молодых людей, собираёшихся в Макарьеве. Девиз Неронова "Бием (битый) одолевай" звучал для них весьма глубокомысленно...

В многочисленных "житиях" святых, знание которых было непременным для всякого образованного человека того времени, описывались всякие ужасы-пытки, заточения, избиения, казни... Гонения со стороны язычников или сильных мира сего и проявленная при этом стойкость были для ранних христиан веским основанием для причисления того или иного человека к лику святых. "Жития" отшельников и монахов полны примеров самоистязаний, умерщвления плоти, аскетического самоуглубления...

У крестьян и ремесленников, наделенных богатым воображением, мучители из "житий" отождествлялись с воеводами и боярами, не знавшими границ в своем самоуправстве. Мир казался средоточием греховности, насилия, неправедности.

В дремучих лесах вокруг Костромы, Ярославля и Нижнего появились "лесные старцы". Они отрицали семейную жизнь и рождение детей и сами носили вериги, ходили в легкой одежде зимой, стараясь лишениями умертвить в себе тягу к естественным человеческим радостям.

Возглавлял это движение некий старец Капитон, возмущавший своим изуверским аскетизмом даже монахов. Один из них писал: "Воздержен в посте, вериги на себе носил каменные, плита сзади, а другая спереди, по полтора пуда в обеих: и всего весу три пуда; петля ему бе пояс, а крюк в потолке, и обе железны, то ему постеля: прицепил крюк в петлю повисе спати..." Сажали Капитона на исправление в монастыри, но он убегала леса, обрастал учени- ками и сторонниками, которым не разрешал даже в праздники "сыра и масла и рыбы вкушати".

Капитон отрицал иконы, на которых Христос и богородица изображались в богатых одеждах, не просил благословения у священников, пивших вино, да и саму церковь ставил невысоко, предпочитая непосредственное "общение с богом".

В "капитоновщине", возникшей задолго до прихода к власти Никона, уже прорастали семена раскола.

Среди учеников Капитона, таких же аскетов и "железоносцев", был некий "великий и премудрый Вавила", о котором позже в одном из раскольнических сочинений говорилось: "Бысть родом иноземец, веры люторския, глаголати и писати учился довольновременно в славней парижстей академии, искусен бысть в риторике, логике, философии и богословии; знал языки латинский, греческий, еврейский и славянский".

Неведомы пути, которые в царствование Михаила Федоровича привели этого француза, воспитанника парижской Сорбонны, современника кардинала Ришелье, в леса под Вязники. Но именно там Вавила, "вериги тяжелые на себя положив", довел до крайности взгляды своего учителя Капитона и проповедовал впоследствии массовое самосожжение - деяние несовместимое с догматами даже самых изуверских религий...

Француз Вавила, в прошлом протестант, был истинным сыном века, когда все богословие пронизывалось ощущением близости конца мира. Эсхатологизм немало повлиял и на Реформацию - Лютер ждал светопреставления и призывал покаяться перед Страшным судом. Многие и на Руси верили в близкий конец света. Сперва считали, что он наступит в 1492 году, то есть в 7000 году от начала мира по библейскому летосчислению. Благополучно пережив эту дату, одни зарядились здоровым скептицизмом, другие говорили, что конец придет в 8000, то есть в 2492 году, а третьи-и таких было много - предсказывали конец мира в 1666 году, так как в "Откровении Иоанна" антихрист зашифровывался числом 666.

7

Неронов и его молодые последователи воспринимали несовершенства бытия не столь пессимистично-они видели выход в исправлении народной морали и избрали иной путь борьбы, положив начало совершенно новому виду рус- ского подвижничества. Не от мира уходить, а идти к миру, проповедовать, разоблачать, и если придется пострадать за это, что ж, кто из праведников не страдал? Потом они число побоев и гонений будут ставить себе в заслугу. Претерпевая мучения с невероятным стоицизмом, в своих "житиях" и посланиях они перечисляют побои как знаки отличия.

Вернувшись из ссылки, неугомонный Неронов собрал вокруг себя девятерых нижегородских протопопов и священников, которые и подали новому патриарху Иоасафу "память", или доклад, о неприглядности церковных нравов, о "нерадении поповском от многого пьянства и бесчинства".

Вот церковь. Идет богослужение. Церковный причт читает молитвы и поет... Но как? Спеша поскорее отделаться, служители читают и поют все разом и каждый свое, "говорят голосов в пять и в шесть и боле, со всяким небрежением, поскору". Гам стоит невероятный, ни слова нельзя разобрать, но прихожане довольны: отбарабанил причт, и можно идти по своим делам...

Да никто и не слушает службу. Прихожане ходят по церкви, разговаривают, спорят и даже дерутся "с бесстрашием". А попробует поп сделать замечание, его тут же начинают поносить, того и гляди намнут бока. Впрочем, попы тоже хороши, сами в церкви болтают, чревоугодники и пьяницы.

Многочисленное потомство попов во время службы играет в церкви, гоняет по алтарю. По церкви ходят какие-то люди с иконами на шее и блюдами в руках, собирают деньги якобы "на созидание храма", а потом пропивают их в кабаках. На полу бьются, вымаливая деньгу, "бесноватые", оказывающиеся "целоумными". Кричат шпыни, пристают к людям мошенники в черных иноческих одеждах и при веригах, зазывают мнимые калеки, будто бы покрытые гнойными язвами, а на деле вымазанные говяжьим мозгом с кровью.

Неронов не преувеличивает. Тому подтверждение "память" патриарха Иоасафа о прекращении беспорядков в московских церквах, повторявшая почти буквально доклад нижегородцев.

Патриарх требовал от попов, чтобы в церквах покончили с диким галдежом, называемым "многогласием", и служили не больше чем в два-три голоса. Аввакум у себя в церкви служил "единогласно". Но если даже в Москв( удлинение службы вызывало громкий ропот, то в провин ции, где до царя далеко, а до бога высоко, начальники с попами не церемонились. Так проясняется конфликт Аввакума с Иваном Родионовичем, дошедший до "грызения перстов", стрельбы из пистолей и изгнания из села.

Но не только это возмущало Неронова и его сторонников. Они обрушиваются на полуязыческий быт своих прихожан, на веселую, разудалую Русь.

От рождества до богоявленья гремит праздником Поволжье: браги - море разливанное, по домам ходят ряженые в масках-личинах, "косматые и зверовидные", позади хвосты привязаны. Носят с собой лошадь из луба, украшенную шелковыми расшитыми полотенцами и колокольчиками. А кто вырядится в быка-Тура (этот обычай остался от культа бога Ярилы) и поет непристойные песни:

Ой Тур, молодец удалой! Он из города большого Вызывал девицу красну С ним на травке побороться, Ой Дид Ладо, побороться...

В праздник вознесения со всех сел и деревень съедется народ на луг перед монастырем; корчмари с кабаками и "всякими пьяными питии" прибудут; вожаки с учеными медведями и собаками соберутся; скоморохи в личинах, "в бубны бьюще и в струны ревуще", зазывают людей на зрелище "позорное", сыплют прибаутками, высмеивая и попов.

Любит народ скоморохов, и начальство даже их под защиту берет.

"И зело слабеет, - по словам Неронова, - род человеческий от многих прелестей сатанинских" и от церкви отвращается. Не нравится ему, что народ на качелях любит качаться, что на кулачках по праздникам дерется, что хранит языческий обычай березам поклоняться. Сносят жены и девицы под дерево яства всякие, в ладоши плещут, песни поют, пляшут, а то и свивают березовые ветви в кольца и сквозь те кольца целуются. Жгут костры и всю ночь до восхода играют и через костры скачут...

"Ревнители благочестия", как позже называли Неронова и его единомышленников, связывали в единый узел язычество и пьянство, неблаголепие церковной службы и сквернословие ("Бесстыдной, самой позорной нечистотой языки и души оскверняют"), нерадение попов и свободу нравов, нежелание молодых крестьян венчаться в церкви.

В писаниях морализаторов XVII века, которых народ называл святошами и ханжами, почти ничего не говорится о трудолюбии и предприимчивости русских людей, об их высоком чувстве собственного достоинства и большом художественном таланте. Изголодавшаяся в Смутное время по мирному труду, Русь пахала землю, возводила каменные и рубила деревянные храмы, украшала свои жилища чу- десной резьбой, осваивала сибирские просторы, писала иконы... Каждый третий на Руси был искусником-либо живописцем, либо резчиком, либо вышивальщицей... Но имена их редко запечатлевались на бумаге. Все это было обыденным, привычным, а на бумагу заносились события исключительные - войны, убийства, разбой, смены и деяния правителей, политические схватки. И бесчисленные обвине- ния, обвинения. А обвинения, какими бы они ни были - правдивыми или клеветническими, - содержат в себе одно отрицание.

Нижегородцы не были одиноки - из других городов в Москву сыпались челобитные, в которых и сами епископы обвинялись в недостаточном рвении, недостойной личной жизни... И Москва откликалась грозными указными грамогами.

Ко времени изгнания Аввакума из Лопатищ ревнители благочестия уже прочно осели в столице. Аввакум уповал на их поддержку и не ошибся... Совсем недавно случились в Москве большие перемены. Скончался первый царь династии Романовых Михаил Федорович, и на престол вступил его пятнадцатилетний сын Алексей Михайлович.

28 сентября 1645 года из Золотой палаты к Успенскому собору двинулась пышная процессия. Впереди нее шел, поддерживаемый двумя дьяконами, протопоп Благовещенского собора Стефан Вонифатьев. На голове он держал золотое блюдо, на котором лежали "святый животворящий крест и святые бармы". Следом несли Мономахову шапку, скипетр, державу. Царские регалии сопровождало множество дворян в золотых одеждах во главе с боярином Василием Петровичем Шереметевым.

Стефан Вонифатьев вернулся к юному царю, который с громадной свитой уже сам отправился в Успенский собор, где патриарх Иосиф должен был короновать его "по чину венчания прежних царей". И снова впереди пошел протопоп Стефан Вонифатьев, кропя царский путь.

После коронования под приветственные крики своих подданных, осыпаемый золотыми деньгами, царь в тяжелом облачении, уже со скипетром и державой в руках стал обходить кремлевские соборы. В Архангельском он поклонился гробу своего отца, могилам всех русских великих князей и царей, в Благовещенском выслушал поучение протопопа Стефана Вонифатьева.

Безвестный доселе Вонифатьев начинает играть очень заметную роль, ибо он духовник царя.

Историк Ключевский писал, что одной ногой Алексей Михайлович еще крепко упирался в родную православную старину, а другую уже занес было за ее черту... Главный воспитатель его Борис Иванович Морозов смело вводил в царский обиход западную новизну. Духовные наставники воспитывали царя в строгом благочестии, и о тонкостях церковной службы он мог поспорить с любым знатоком

Стефан Вонифатьев приохотил молодого царя к чте нию назидательных книг, докладывал ему о всех церков ных делах и знакомил с людьми, которые добивались укрепления церковного порядка и распространения благочестия в народе. Так постепенно сложился кружок ревнителей благочестия, в который входили и сам царь, и его духовник Стефан, и нижегородский поп Иван Неронов, и молодой. но влиятельный царский постельничий Федор Михайлович Ртищев и, наконец, Никон.

Никон был некрасив, но отличался величественностью и красноречием. Он увлекал царя и его духовника страстными речами и рассказами о своей необычной судьбе. Перебравшись в Москву по приглашению купцов, Никита Минин после внезапной смерти своих детей, уговорил жену постричься в монастырь, а сам удалился в Анзерский скит на Белое море и тоже постригся в монахи под именем Никона. Властный инок не ужился с братией и покинул обитель. Оказавшись в конце концов в бедном Кожеозерском монастыре, Никон очень быстро был выбран игуменом. Затеяв большую стройку, он стал часто бывать по делам в Москве. Молодой царь, познакомившись с Никоном, уже не захотел расставаться с ним и сделал его архимандритом московского Новоспасского монастыря. Мало того, царь поручил ему рассматривать прошения обиженных в суде, вдов и сирот. Каждую неделю теперь встречался Никон с царем, каждую неделю он выступал в роли защитника сирых и убогих, и с этого началось его голово- кружительное восхождение на вершину власти.

В 1647 году состоялись смотрины самых красивых девушек государства. Царь надумал жениться. Из двухсот девушек выбрали шесть прекраснейших. Из шести царю приглянулась одна - Евфимия, дочь Рафа Всеволожского. Получив это известие, избранница упала в обморок. "Царскую невесту" тотчас оговорили и вместе с родными сослали в Сибирь. Не без оснований поговаривали, что все это дело рук боярина Морозова, который вскоре сосватал царю Марью Ильиничну Милославскую, а через десять дней после свадьбы женился на ее сестре.

Влияние ревнителей благочестия на царя было огромно. В делах церковных он редко что предпринимает, не посоветовавшись с ними. Даже свадьба Алексея Михайловича по настоянию его духовника Стефана Вонифатьева прошла без шумных торжеств, без традиционных свадебных обрядов и песен. После венчанья молодые сразу же уезжают на богомолье в монастыри.

8

И в этот год появляется в Москве сельский поп Аввакум со своим семейством. Он впервые в столице. Деревенский житель, наверное, с восторгом разглядывает богатые церкви и хоромы, озирается на пышные боярские выезды, удивляется многолюдству и шуму московских торгов... Но в рядах не зазывают его, не хватают за полы - что возь' мешь с нищего попа, у которого и всего богатства-то латаная однорядка да гуменцо под засаленной скуфьей.

Спрашивает Аввакум, не знает ли кто, где тут найти нижегородского попа Ивана Неронова. Как же, слышали: кричал поп у Казанской церкви, книгу "Маргарит" народу читал. Царь его уважает, а живет поп на дворе постельничего Федора Ртищева. Неподалеку тут, за Боровицкими, на углу Знаменки и Моховой.

Передние ворота ртищевские-высокие, крытые, резные; на верхней доске-честной крест... Из-за забора дома не видно, собаки во дворе лают басовито, зло. Караульщик в окошко выглянул: кто таков да откуда?

Двор у вельможи большой. По краям все избы, повалуши, сенники, бани, а в глубине-палаты каменные, двухэтажные, с высоким крыльцом на пузатых столбах. Ввели Аввакума наверх, в крестовую. Вошел, перекрестился перед образами в богатых, украшенных самоцветными каменьями ризах и резных золоченых киотах. Никогда прежде не видывал Аввакум такой лепоты в домах. Огляделся. Вся палата, и стены и своды, расписана красками-травы, пти- цы, звери чудные. Заморские, видать. И в окнах слюда крашеная. А стулья золоченые, ножки витые, тонкие, сесть страшно - раздавишь...

Углядел поп и зеркало. Подошел и с удовольствием стал всматриваться в свое отражение. Волосы русые под скуфьей свалялись, но лицо чистое; серые глаза под сросшимися бровями посажены глубоко, смотрят дерзко; нос не длинен, не короток-в меру; могучий подбородок бороду вперед подает. Расправил Аввакум плечи, однорядка на груди натянулась - бог ни силой, ни ростом не обидел...

Заметил в зеркале движение, обернулся. Стоят двое, улыбаются, смотрят. Одного, с медным крестом на груди, Аввакум сразу узнал. Иван Неронов. Только постарел он - борода вся седая. И то сказать, давно шестой десяток пошел. А второй, в белом кафтане и красных сафьянных сапогах, совсем молод, лет двадцать будет, еще бороды хорошей не завел...

Молодой стер с лица улыбку и смиренно подошел к Аввакуму. - Благослови, отче.

Федора Ртищева, своего преданного слугу, любил не только царь. Никогда он не лез на вид, никому местом своим глаза не колол, всех врагов примирить старался, правду говорил не злобно, всем обидчикам своим прощал и даже на поклон к ним ходил, смиренно-мудрый.

- Наш, Аввакум сын Петров, из нижегородских пределов,-сказал Неронов со значением, и Ртищев обласкал взглядом.

- Вот, прибрел,-начал рассказывать Аввакум.-Сын боярский Иван Родионов двор у меня отнял, а меня выбил, всего ограбя, за единогласие. Да и иные сетуют-долго-де поешь единогласно, нам-де дома недосуг...

Ртищев с Нероновым переглянулись. Уж не раз Ртищев докучал о том царю Алексею Михайловичу и патриарху Иосифу, да патриарх, опасаясь, как бы церкви от долгой службы не запустели, все разрешает петь "в два, а по нужде в три голоса".

- Ничего, дай срок, найдем управу на твоего Ивана Родионова...

9

Неронов сводил молодого нижегородца к царскому духовнику Стефану Вонифатьеву. Приветливо встретил Стефан земляка, благословил образом святого Филиппа митрополита и подарил книгу проповедей и поучений Ефрема Сирина, только что полученную с московского Печатного двора. Аввакум прочел ее не отрываясь и ходил как в тумане несколько дней. Сирийский проповедник навевал на- строение тревожное, пугал концом мира и пришествием антихриста.

Прошло некоторое время, приодели Аввакума и повели на "верх", к государю. Алексей Михайлович, которому тогда было всего восемнадцать лет, еще не приобрел мужественной уверенности и больше слушал журчащую благостную речь своего духовника, драматически напряженные рассказы картинного Никона, яростные обличения Неронова, дельные замечания Морозова. Сказал слово и Аввакум. Может, он говорил о поразивших его страницах Ефрема Сирина, читал их на память и обнаружил свой дар вплетать в богословские рассуждения примеры из виденного. И делал это так красочно, что тысячелетние церковные проблемы тотчас обрастали родной русской плотью, а события реальные получали апокалипсическое звучание. Во всяком случае, сочная и страстная речь его не осталась незамеченной, и "государь почал с тех мест знати" его.

Аввакум "прибрел к Москве" не без тайной мысли получить повышение и заручиться поддержкой для расправы со своими врагами. Сбылось только последнее. "Отцы" Стефан с Иваном послали его "паки" на старое место, в Лопатищи, но с грамотой, которая должна была привести в трепет местных начальников.

Ревнители благочестия еще не были всесильны. Но великие перемены уже надвигались. Не пройдет и года, как Неронов стараниями Вонифатьева и Ртищева окончательно переберется в Москву и станет протопопом Казанской церкви на Красной площади. Никон же будет поставлен митрополитом в Новогород, получит самую обширную епархию на Руси и станет богаче самих Морозовых, Юсуповых и Строгановых. Через три года патриарх Иосиф будет жаловаться царю, что не он, а Вонифатьев с его окружением распоряжаются церковными делами.

10

А пока Аввакум "притащился" на старое пепелище. Почти год ушел на обзаведение новым хозяйством. Сельский священник от службы и с церковной усадьбы получал доходов рублей с тридцать. Деньги по тем временам немалые, если бы не обзаведение, не громадная семья и не десятая часть, полагавшаяся епископу. Собирали налог чиновники из архиерейских дворян и боярских детей, наглые, с попами не церемонившиеся, безобразники и вымогатели. Такой всегда найдет какой-нибудь непорядок и урвет втрое.

Пришлось расстаться с "Поучениями Ефрема Сирина", с книгой, подаренной отцом Стефаном. Обменял ее Аввакум на лошадь, которую поручил заботам пятнадцатилетнего брата Евфимия. Долго потом жалел Аввакум об этой сделке и вовсе не потому, что продешевил - лошадь стоила полтора рубля, а на "Поучения" цена в Москве в овощном ряду до трех рублей подскочила. Не богоугодное это дело, да и книга самому нужна - хороша книга. Не раз он собирался вернуть деньги двоюродному брату, тоже попу, у которого была теперь книга, да все нужда не пускала...

Аввакум поклялся "отцам" в Москве, что будет ревновать во Христе и стараться о благочестии. Однако его усердие снова "воздвигло бурю".

Пришли летом в село Лопатищи скоморохи с плясовыми медведями, с бубнами и домрами народ потешить. Остановились у околицы, хари напялили, играют, языки чешут. Медведи, подняв передние лапы кверху, топчутся, кружатся... Народ смеется, полушки в колпаки скоморохам сыплет. И тут откуда ни возьмись лопатищинский поп, Полтора Ивана, могучий, налетел с палкой на скоморо- хов, бубны и домры вырвал, изломал. Громадные медведи стали рычать. Поп на них-одного палкой по голове так ударил, что тот с лап долой, еле ожил потом; а другого отнял у скоморохов и в поле отпустил.

Скоморохи кинулись в Работки, где в это время пристали корабли большого боярина Василия Петровича Шереметева. Он с сыном, с людьми своими и стрельцами плыл по Волге в Казань, куда назначен был царским воеводой. Скоморохи ему челом бьют: так, мол, и так, изобидел поп Аввакум.

Воевода нахмурился. А ну, подать сюда попа! Ишь.еще молодой, а ханжа. Московским святошам уподобляется.

Те так совсем царя от света отгородили. Протопоп благовещенский говорит всюду, что бога Саваофа видел. Беса он видел, а не бога! Единогласие с Федькой Ртищевым в московских церквах заводят-ноги гудом гудят от стоя- ния... Протопопа Ивашку Неронова, что ныне в Казанской слюной брызжет и народ смущает, Федор Шереметев, когда в Нижнем воеводою был, недаром в тюрьме держал и приказывал бить нещадно батогами. Да, видно, битому ней- мется...

Ярость в боярине уже била через край. А тут еще Иван Родионович, непременно встречавший большого боярина в Работках, наклепал на Аввакума и жару подбавил.

Долго бранил Шереметев попа, которого стрельцы приволокли к нему на судно. Потом взгляд его упал на сына Матвея, ровесника и любимого стольника царя. Матвей с любопытством рассматривал попа-богатыря, о котором он уже был наслышан от старшего брата Петра. Брат года с три тому назад женился на дочери стольника Федора Волынского, владельца села Григорова.

Скользнув взглядом по бритым щекам своего щеголеватого сына, боярин хитро прищурился. Вспомнил, как сам скоблил щеки, когда был помоложе, и как еще при патриархе Филарете святоша Ивашка Неронов за обедом у царя стал. поносить его и других бояр, кричал, что бритье - обычай иноземный, варварский, и что они похожи на девок-шлюх, которые, потрясая рогожными подстилками, зазывают честных христиан... Намек на мужеложество был до того обидный, что тогда они еще в сенях сбили Ивашку с ног и, ухватя за бороду, выволокли на двор. Отвозили как надобно. Новый государь по наущению того же Неронова считает бритье еретичеством.

- А ну-ка, попе, благослови моего младшенького,- приказал боярин, весельчак и умница, что было отмечено даже секретарем гольштинского посольства Адамом Олеарием в его знаменитых записках.

- Не дам благословения,-глухо, но твердо сказал Аввакум.-Господь создал нас по образу своему.-Он ткнул пальцем в сторону Матвея.- А се образ блудолюби- вый. Какого врага и еретика послушав, бороду-то остругал? Боярин был доволен.

- В воду его, стрельцы!-закричал он.-В воду его! Утопить как щенка!

Аввакум мигом оказался в воде. Плавал он, как всякий волжанин, хорошо, да только люди боярские не дали уплыть. За волосы схватили и ну окунать. Протомили долго, пока весь не посинел и пузыри не стал пускать. Потом отпустили.

11

Ревнители благочестия торжествовали. Добились они царского указа, запрещающего игры скоморохов. И музыкальные инструменты велено было из домов изымать и сжигать. И жгли, жгли, жгли возами, но так и не могли вывести веселья на Руси.

Ощущая поддержку из Москвы, лопатищинский поп действовал круто. Мог и прибить, и на цепь посадить. Ох, и ненавидели же его те миряне, что заскучали от такого житья.

Правда, единогласия ревнители не добились, хоть и ругал на соборе царский духовник Вонифатьев бранными словами епископов в присутствии царя и патриарха. - Волки и губители!-кричал он.

Но епископы не собирались отпугивать прихожан единогласием от церкви и лишаться доходов. Они потребовали предать Вонифатьева суду за оскорбление, однако царь не разрешил...

Не мытьем, так катаньем ревнители добивались своего. Постепенно у кормила церкви становятся нижегородские знакомцы Аввакума. Никон-митрополит новгородский. Бывший игумен Макарьевского монастыря Корнилий- митрополит казанский. Кто архиепископом стал, кто епископом... А на соборе 1651 года введено было и единогласие... По шесть часов длились церковные службы на Москве. Ноги у всех болели, спины разламывало, а что поделаешь-царь с царицей тоже стоят...

Некогда послов князя Владимира пленила красота храмов и стройность византийской церковной службы. Ревнители благочестия во главе с царем добились еще большей стройности и великолепия, ввели растяжное наречное пение, а уж об украшении церквей в стране, где многие крестьянские избы были произведениями искусства, и говорить не приходится.

Казалось, всюду преуспевали ревнители даже в своих намерениях сократить пьянство на Руси. Указ 1647 года ограничил продажу вина и предписал закрывать по празд- никам кабаки. Никон ратовал за государственную монополню и у себя в новгородской епархии запретил продажу водки во время масленицы и поста. В Костроме друг Неронова протопоп Даниил вообще добился закрытия кабаков. Протопоп Логгин в Муроме, Ярмил в Ярославле, священник Лазарь в Романове-Борисоглебске-все они яростно проводили в жизнь начертания москвичей, читали прихожанам книги, вербовали сторонников. Но недоволь- ных было больше. Горожане откровенно выражали свою ненависть, а воеводы делали вид, что не видят назревавших бунтов.

12

Строптивый характер Аввакума раздражал начальни ков. Некий Евфимей Стефанович приехал со своими людьми к его двору, "стрелял из луков и из пищалей с приступом".

На другой день обидчика скрутила какая-то хворь Прибежали от него звать Аввакума:

- Батюшко государь! Евфимей Стефанович при кончине и кричит неудобно. Бьет себя и охает, а сам говорит: "Дайте мне батька Аввакума! За него бог меня наказует!"

У Аввакума душа в пятки ушла. Думал, обманывают его, выманить хотят. Либо задушат, как митрополита московского Филиппа, либо зарежут, как зарезал царь Ирод отца Иоанна Предтечи-пророка Захарию...

Поехал все-таки. На дворе Неонила, жена начальника. встречает.

- Поди-тко, государь наш батюшко, поди-тко, свет наш кормилец!

"Чудно!-удивлялся Аввакум.-Давеча был блядин сын, а топерва-батюшко!.."

Неонила ввела его в горницу. Евфимей Стефанович сполз с перины и бух в ноги Аввакуму. Тот уже совсем овладел собой и грозно вопросил: - Хочешь ли впредь цел быть? - Ей, честный отче!

Евфимей Стефанович не мог даже встать с полу. Аввакум поднял его на руки, как ребенка, уложил в постель исповедал и помазал маслом. Он не раз уже пользовал та" больных, и некоторые выздоравливали. Вскоре начальни" поправился, и Аввакум еще больше уверовал в целительную силу помазания лампадным маслом, как верили в целительную силу возложения рук средневековые французские короли.

Но тех, кому досадил Аввакум, становилось все больше, и они изгнали его из Лопатищ окончательно. Ему было уже за тридцать, когда он "вдругорядь сволокся к Москве".

13

На сей раз Аввакум получил в столице поддержку не только моральную. Своего усердного сторонника ревнители благочестия ввели в дворцовый круг. Он был обласкан царем, получил доступ в женскую половину дворца, где восхищал царицу Марию Ильиничну и ее боярынь своим богатырским видом, пугал горящим взором и натуралистическими рассказами о своих страданиях. Пользуясь все возраставшим авторитетом, он пристраивал младших братьев-кого попом в дворцовую церковь, кого псаломщиком. Сами бояре поглядывали на него с опаской-вхож к царю, мало ли чего наговорит. Шереметевы, ежедневно бывавшие "в сенях" перед царскими палатами в ожидании выхода государя, поспешили помириться, "прощались" с Аввакумом. Жена Василия Петровича даже стала потом духовной дочерью Аввакумова брата, попа Благовещенского собора Герасима.

Вскоре Алексей Михайлович повелел поставить Аввакума протопопом в Юрьевец-Повольской. Протопоп-это высший сан, которого мог достигнуть "белый поп". Аввакум очень гордился-ведь и царский духовник Стефан был протопопом. В Юрьевец он выехал со всеми своими чадами и домочадцами-человек двадцать семьи и слуг кормилось теперь Аввакумовой службой.

Юрьевец, родина Ермака, был построен князем Юрием Всеволодовичем у слияния Унжи с Волгой еще в XIII веке. Ныне большая часть города лежит ниже уровня Горьковского моря, волны которого бьются о громадную дамбу, вознесшуюся над домами. Валы и рвы старой крепости на Георгиевской горе поражают своими циклопическими размерами, но и во времена Аввакума они уже были всего лишь исторической достопримечательностью, Новая крепость-деревянный острог-стояла на Предтеченской горе. Меж крепостей, на Пятницкой горе-стрелецкая сло- бода в сорок пять дворов. Внизу, на посаде-дворы воеводы, земского старосты, дьяков, судей, тюремного начальника и палача Никитки Сидорова. Тут же соборная Входоиерусалимская деревянная церковь. Один из юрьевецких поотопопов жаловался, что "тюремное место... близко церкви, и от тюрьмы дух бывает и всякая нечистота течет", и просил перенести застенок.

В Юрьевце было еще тринадцать церквей, подначальных протопопу, два женских и четыре мужских монастыря с сотней монахов и монахинь, 57 лавок, 16 кузниц, 13 рыночных полков... Юрьевчане ежегодно давали "в обиход" царя и патриарха 21 осетра, 50 белорыбиц, 70 больших стерлядей, которые отправлялись в столицу живыми в "прорезных" стругах по Оке и Москве... Горожане торговали хлебом, мясом, крашениной, железом, щепетильным това- ром... И всякий в этом большом городе-и попы, и их прихожане-был обложен разными податями, за исправное внесение которых в казну патриарха приходилось отвечать и протопопу, потому что город входил в патриаршую область.

Утвердившись в пятиглавой соборной церкви, при которой была колокольня "на столбах" с шестью колоколами и "часами боевыми", протопоп Аввакум сразу же понял, что в богатом Юрьевце не хватает, с его точки зрения, главного - благочестия.

Скоморохи и медведи живут здесь припеваючи. Возле Богоявленской церкви у могилы Симоца блаженного, ходившего, по преданию, по воде через Волгу, кликушествуют лживые пророки. Дети боярские в корчмах в зернь до исподнего проигрываются, а потом кирпичами друг другу головы проламывают. Многие невенчанные живут, в церковь не ходят. А откуда порядку быть, если сами попы на стороне "похоть исполняют", если мужики с женками в одних банях моются, и туда же монахи с монахинями...

Суров оказался протопоп к вольным нравам Юрьевца. Ни дня от него нет покою горожанам. Спит он мало. Встает задолго до света, добудет огня и книгу читает. Заутреня приспеет, пономаря не зовет, сам идет звонить. Пономарь бежит со всех ног. Отдав ему колокол, Аввакум идет полуношную служить. До заутрени успевает сказать обличительную речь. Заметит среди прихожан провинившихся заставляет прощенья просить. Наказывает. А "который ду рует, тот на цепь добро пожаловать".

- Не раздувай уса-тово у меня,-скажет Аввакум и потрясет громадным кулаком.

Заутреня у него длинная; у всех дела, а не уйдешь. Потом возьмет у воеводы пушкарей, которые за военной ненадобностью превратились в блюстителей порядка, и пойдет по городу искать провинившихся. Попов блудливых за бороды таскает, из сожительствующих незаконно пар "подвенечную пошлину" выколачивает. Обедню отслужит и читает поучение. После обеда отдыхает часа два-в это время по улицам хоть шаром покати, вся Русь спит. Поужинав после вечерни, Аввакум долго молится, кладет поклоны. Погасит свет и в потемках еще поклонов с тысячу сделает. И протопопица Настасья Марковна с ним, если "робятка у нее не пищат".

14

На восьмую неделю пребывания Аввакума в Юрьевце горожане не выдержали. Сперва увещевали протопопа, жаловались воеводе Денису Максимовичу Крюкову, но тот сам недавно был назначен из Москвы и Аввакума слушался. Тогда разразился бунт.

Тысячи с полторы человек бросились к патриаршему приказу, где протопоп вершил свои дела. Мужики с палками, бабы с ухватами, попы всех четырнадцати церквей вытащили Аввакума на улицу, били, топтали и полумертвого бросили под избной угол.

Воевода наскоро собрал пушкарей, живших тут же в посаде, и бросился на выручку. Разыскав Аввакума, они умчали его на лошади в протопопов двор. Узнав об этом, горожане снова взволновались и подступили к двору, у которого воевода выставил заслон из пушкарей.

Особенно неистовствовали попы и женщины, которых протопоп "унимал от блудни".

- Убить, убить вора!.. Да и тело собакам в ров кинем! - кричали они.

Лишь на третий день Аввакум немного оправился и, покинув жену, детей и домочадцев, ушел к Москве.

Путь его лежал через Кострому, где он узнал, что местного протопопа, ревнителя благочестия Даниила, взбунтовавшиеся костромичи с попами и скоморохами во главе били смертным боем в присутствии умывшего руки воеводы Юрия Аксакова. И случилось это едва ли не в один день с событиями в Юрьевце.

Оборванный, измученный Аввакум тотчас явился к Стефану Вонифатьеву, но сочувствия не нашел.

- А почему ты церковь соборную покинул?-спросил его осуждающе протопоп Стефан, но оставил ночевать у себя.

Ночью зашел к своему духовнику благословиться царь Алексей Михайлович. И, увидев Аввакума, вспылил:

- А почему ты город покинул?!

Со всех сторон оказался виноватым Аввакум. И ко всему кручина - как там, в Юрьевце, жена, дети, домочадцы? "Неведомо-живы, неведомо-прибиты!.. Горе!"

Чего добился в жизни Аввакум? Прихожане его ненавидели, Милость сильных он, казалось, потерял.

15

В середине XVI века пала Казань. А к середине XVII были пройдены Сибирь и часть Дальнего Востока.

Уже срублены на новых землях города. Уже дала хлеб сибирская земля. Всего за сто лет создано самое большое в мире государство. Освоено пространство, которое давало русской нации возможность готовить себя для великой бу- дущности.

Чем объяснить этот взрыв? Что заставляло землепроходцев подвергать себя неисчислимым страданиям и лишениям? Только ли стремление к наживе и железная воля воевод? Почему русские люди того времени были полны чувства собственного достоинства и даже надменны в своих отношениях с европейцами? Вспомним хотя бы, как трудно было послам добиться приема у царя. Или обычай мыть руки на глазах у послов после рукоцелования, что вызывало у иностранцев скрежет зубовный.

Не ответив на эти вопросы, нельзя понять раскола, нельзя понять пути, который привел Аввакума и многих других к духовному бунту и смерти на костре.

Говоря о могуществе Московского царства XVII века, приводят немало примеров полной подчиненности всех и вся интересам державы, указывают на абсолютную власть московских государей.

Но одним этим объяснить успехи московитов нельзя. В поисках ответа углубимся в историю еще на два столетия.

Московская Русь, собиравшаяся Иваном Калитой, вдохновленная идеями независимости, упрочившая свое положение победой на поле Куликовом, отстраивалась за- ново и расцветала. Крохотное княжество, казавшееся незаметным рядом с Литвой, Золотой Ордой и Новогородской республикой, очень быстро стало крупным государством. Василий Темный бывал в плену у татар и своих родствен

ников, а союза с его сыном Иваном искала Священная Римская империя.

Прежние идеи сыграли свою роль, теперь нужна была новая идеология, которая отвечала бы чувству силы и превосходства, новым ощущениям, навеянным недавними победами.

И такую идеологию создали. По сути своей религиозная (другой в ту эпоху и быть не могло), она была направлена на воспитание патриотического чувства.

Как только турки взяли Константинополь (1453 г.), великого князя Василия Васильевича Темного стали называть "благоверным и боговенчанным царем", считая его преемником римских цезарей и византийских базилевсов. По легенде, Римскому царству, в котором родился Христос, предназначено было существовать до скончания века. Но Рим погиб, и Царьград называли вторым Римом. Те- перь пришло время Москве стать Римом третьим.

За полтора десятка лет до падения Второго Рима византийские император и патриарх признали верховный авторитет папы. Москва же тогда отвергла унию с Римом. Вера в особое положение русского народа сложилась уже в первый век после принятия христианства. В "Слове о законе и благодати" (XI в.) митрополит Иларион утверждал равноправие Руси с Византией.

Около 1461 года в "Слове об осьмом соборе" после описания гибели Царьграда гордо возвещалось: "...а наша русийская земля... растет и возвышается".

Иван III женится на племяннице последнего византийского императора Софии Палеолог и принимает новый герб - черного двуглавого орла, соединив его с прежним московским гербом-изображением Георгия Победоносца. Подготавливается обоснование права великих князей на царский венец. В легендарно-публицистическом сочинении о великих князьях Владимирских рассказывается, как император греческий Константин Мономах "снимает же от своея главы царский венец" и дарит Владимиру Всеволодовичу, "посылает же и ожерелие, сиречь святыя бармы". Иван Грозный уже выводил свой род от Пруса, брата римского цезаря Августа. Прус, мол, правил Пруссией, и будто бы оттуда пришел его потомок Рюрик.

На Ивана Грозного и был впервые официально возложен царский венец. Русская церковь стала считать себя первенствующей во всем православном мире. Сочинена была "Повесть о Белом Клобуке", дарованном будто бы императором Константином папе Сильвестру; из Рима клобук(клобук - высокий монашеский головной убор с покрывалом - прим.) позже попал в Константинополь, многие века бывший центром православия, а оттуда передан в Новгород, в "светлую Росию". Стоглавый собор 1551 года провозгласил тридцать новых, русских, святых.

"В Третьем же Риме, еже есть на русской земле - благодать святого духа воссия".

Лет через пятьдесят после взятия Константинополя турками старец псковского Елеазарова монастыря Филофей писал великому князю Василию Ивановичу: "...блюди и внемли, благочестивый царю, яко вся христианская царства снидошася во твое едино, яко два Рима падоша. а третий стоит, а четвертому не быти: уже твое христианское царство инем не останется, по Великому Богослову..."

Филофей верил, как и многие другие в то время, в конец света, считал русское царство последним царством в истории и был уверен, что с гибелью Руси придет конец и всему миру.

А раз четвертому Риму не быть, то и сама Москва- третий Рим - должна стать красивейшим городом в мире. В том, что она раскинулась на семи холмах, как Рим и Царьград, наши предки видели знамение. Теперь уже известно, что Москва в XVI и XVII веках строилась не стихийно, а по единому плану. Как и у апокалипсического "горнего Иерусалима", у Москвы было "с востока трое ворот, с севера трое ворот, с юга трое ворот, с запада трое ворот". Высота колоколен, башен, пропорции зданий - все было строго соразмерно и символично.

Никому не разрешалось возводить палат выше трех этажей, дабы не загораживать вид на храмы и не портить цельной картины. За десяток километров путнику открывалось великолепное зрелище-тысячи цветных церквей, стекавшихся к Кремлю. Москва была явлением единственным в своем роде...

16

Учреждение патриаршества на Руси было крупной победой искуснейшего политика Бориса Годунова. В документе, подписанном константинопольским  патриархом Иеремией от имени православного Востока, есть упоминание о Третьем Риме.

Четыре восточных патриарха - константинопольский, александрийский, антиохийский и иерусалимский - прозябали под властью турецких чиновников. Они пресмыкались перед турецкими властями, занимались интригами. Бывали годы, когда очередной патриарх и месяца не мог усидеть на престоле - соперники пускали в ход клевету, наветы и даже яд...

В России авторитет некоторых греческих иерархов стоял очень невысоко. Они приезжали в Москву клянчить деньги, иконы, облачение. И сами привозили якобы старые иконы, книги и мощи, а в действительности подделки, сфабрикованные самими "святыми отцами". Патриарх Макарий Антиохийский как-то выторговал соболей на шесть тысяч рублей. Но наезды были часты, и русское правительство даже нормировало "милостыню" - патриархам давали не более двух тысяч рублей, епископам поменьше, и так по нисходящей. В свите патриархов приезжали куп- цы и всякие авантюристы, которым для того, чтобы побольше получать подарков в богатой Москве, присваивались духовные звания. Греки занимались всевозможным мошенничеством, продавали стекляшки, выдавая их за драгоценные камни. Иерархи торговали разрешениями на развод, духовными званиями... и, по выражению Крижанича, готовы были "продать нам тысячу раз Христа, коего Иуда продал лишь один раз".

Но если отношение к грекам порой было полупрезрительное, то дело с греческими книгами и обрядами обстояло не так просто. С греческих первоисточников когда-то были сделаны переводы священных книг, греческие обряды вошли в обиход русской церкви. И хотя после падения Константинополя многие наши книжни'ки утверждали, что теперь не русским следует учиться у греков, а грекам у русских, единого мнения об этом не было как в прежние времена, так и у ревнителей благочестия во времена Алексея Михайловича.

Царь, Ртищев, Никон, общавшиеся с греками, считали, что русские церковные книги испорчены и потому нуждаются в исправлении по греческим подлинникам. Эта традиция шла от Максима Грека, через Филарета, Дионисия. Знатоков греческих текстов в России было мало. Пытаясь наладить работу с греческими подлинниками, Федор Ртищев пригласил из Константинополя в Москву архиманд- рита Бенедикта, считавшегося доктором богословия. Но он оказался жуликом, подделавшим бумаги, которые удостоверяли его личность.

17

Западная Русь, входившая в состав Речи Посполитой, упорно боролась с угнетателями, которые стремились окатоличить православное население. Под покровом "религиозных одежд" велась яростная полемика с иезуитами по всем важным проблемам - национальным, общественно-политическим и культурным. Западнорусскими православными писателями был накоплен громадный опыт, которым не замедлила воспользоваться Москва. На церковнославянский язык были переведены и опубликованы в Москве такие западнорусские публицистические сборники, как "Кириллова книга" (1644 г.) и "Книга о вере" (1648 г.). Этими книгами зачитывались и Никон, и Аввакум.

Киевский митрополит Петр Могила уже провел у себя церковную реформу. Приблизив западнорусскую обрядность к греческой, чтобы успешней бороться с католицизмом, он создал условия для быстрого расцвета просвещения.

Выросло новое поколение западнорусских писателей-профессионалов, вооруженных достижениями тогдашней науки-схоластической философией и диалектикой.

Алексей Михайлович написал в Киев, славившийся своими учеными, и просил прислать в Москву священноиноков Арсения Сатановского и Дамаскина Птицкого, которые "божественного писания ведущи иеллинскому языку навычны, и с еллинского языка на славенскую речь умеют, и латынскую речь достаточно знают". Тогда же приехал из Киева и Епифаний Славияецкий. Им поручили сверку русских книг с греческими текстами.

Ртищев основал целое училище у церкви Федора Стратилата, близ дороги из Москвы в Киев. Тут о'н построил монастырь и поселил в нем тридцать монахов, приглашенных из Киево-Печерской лавры и других украинских монастырей. Царский любимец сблизился с Епифанием Славинецким и другими учеными украинцами, проводил с ними иногда целые ночи в беседах и спорах.

18

На все эти новшества немало повлиял и приезд иерусалимского патриарха Паисия, ловкого политика, покорившего царя и его окружение умением мыслить широко и перспективно. Паисий знал, с какой надеждой следили за успехами Руси болгары, сербы, греки и другие православные, низведенные турецкими завоевателями до рабского состояния. По дороге в Москву он заезжал к Богдану Хмельницкому и беседовал с ним. Красноречивый сириец Паисий увлек своих московских слушателей картиной всеправославного государственного объединения во главе с русским царем.

В Никоне, который был в то время всего лишь спасским архимандритом, Паисий углядел восходящее светило и не жалел времени для встреч и длительных бесед с честолюбивым монахом. Недаром он писал царю о Никоне: "Полюбилась мне беседа его; и он есть муж благоговейный и досуж и верный царствия вашего". Слушая Паисия, Никон, надеявшийся тогда на патриарший престол, уже видел себя вселенским патриархом, уже распоряжался судьбами гигантской империи, которая протянулась бы от северных морей до самого Египта.

В беседах между Паисием и Никоном, несомненно, был затронут вопрос о некоторых расхождениях между русским и греческим обрядами. Известно, что Паисий "зазирал" Никона, в частности, за неправильное изображение крест- ного знамения. Греки и все прочие православные крестились тремя перстами, а русские - двумя. Это и другие "отклонения" могли стать серьезным препятствием на пути Москвы к вселенскому главенству. И Никон охотно соглашался с Паисием, когда тот говорил, что русская церковь постепенно уклонилась от древнего греческого обряда.

Но и тот и другой плохо знали историю. Ранние христиане крестились одним перстом или всеми пятью. Потом греки стали креститься двумя перстами, что и было заимствовано у них при крещении Руси. У греков было два уста- ва-иерусалимский и константинопольский. Греки принесли на Русь константинопольский устав. В Византии же в XII-XIII веках стал преобладать иерусалимский. Многое изменилось и при турецком владычестве. А на Руси незыблемо сохранялись древние обряды.

Далеко не все в Москве верили на слово Паисию. Многие считали, что греки давно уже потеряли истинное благочестие, тем более что приезжие греки своими нравами не внушали никакого доверия. Для проверки правильности русских обрядов в Грецию был послан ученый богослов из Троице-Сергиевой лавры Арсений Суханов.

Паисий привез с собой в Москву ученого-богослова и переводчика, тоже Арсения, которого с радостью взяли на службу. И снова москвичей постигло жестокое разочарование. Паисий, лихо поторговавшись с самим царем, вы- просил на четыре тысячи соболей и уехал, но вскоре в Москве получили от него письмо, разоблачавшее оставленного им Арсения. Этот авантюрист, переходивший из веры в веру, начиная с иудейской, на допросе показал, что в Италии он был католиком, в Турции магометанином, в Польше-униатом. То же самое подтвердил и Суханов, усердно собиравший на Востоке не только древние греческие книги...

Ренегата Арсения, прозванного на Руси Греком, тогда же сослали в Соловки. Но ему еще предстояло всплыть на поверхность и связать свою судьбу с судьбой Никона...

А тем временем новгородский митрополит Никон неуклонно думает о патриаршем престоле, добивается царского уважения и доверия весьма простыми, но сильными средствами. В письмах к набожному царю Никон рассказываете чудесах, якобы случившихся с ним и предопределявших его, Никона, высокое предназначение в жизни. В Софийском соборе он будто бы осязал на своей "грешной голове" золотой царский венец. Во время новгородского восстания 1650 года он рьяно отстаивает царские интересы. Восставшие, когда Никон пытался их уговаривать, ухватили его "со всяким бесчинием, ослопом в грудь ударили и грудь расшибли, по бокам били кулаками и камнями, держа их в руках". Он пишет, как избитый все-таки служил литургию. "И назад больной, в сани взволясь, приволокся и ныне лежу в конце живота, кашляю кровью и живот весь запух".

С чьей-то легкой руки русскому народу как извечное свойство приписывают неисчерпаемую терпеливость и покорность. Многочисленные расправы с воеводами и церковниками в XVII веке опровергают это утверждение. Исполненный чувства своего достоинства, трудовой русский человек восставал против несправедливости и притеснений и отвечал жестокостью на жестокость.

19

Наступил 1652 год. Год изгнания взбунтовавшимся народом протопопа Аввакума из Юрьевца. Год триумфа Никона.

Три последних года жизни патриарха Иосифа ревнители благочестия фактически руководили церковью. И Никон целиком и полностью был солидарен с ними, осуществлял у себя в Новгороде их идеи, непрестанно советовался с Вонифатьевым и Нероновым. Никон даже заискивал перед царским духовником. Подарил ему щегольскую епископскую шапку, хотя это и не было положено тому по чину. Вместе они подбирали людей на высшие церковные посты. Вместе они задумали торжества, ставшие апофеозом русского православия.

Решено было перенести в Успенский собор останки патриархов и митрополитов, похороненных вне его стен. В марте перенесли тело патриарха Гермогена, замученного поляками. Затем останки патриарха Иова из Стариц. И наконец, в Соловки за останками митрополита Филиппа едут с большой свитой Никон и князь Никита Хованский.

Боярин Федор Колычев бежал при Иване Грозном в Соловецкий монастырь и стал его игуменом под именем Филиппа. За десяток лет он так благоустроил и укрепил северный остров, что и в наши дни не устаешь восхищаться гением и трудолюбием людей, которые возвели неприступную крепость из валунов величиной с добрый дом, соединили каналами полсотни озер, развели сады у самого Полярного круга, завели в громадных палатах калориферное отопление... Иван Грозный заставил Филиппа заяять престол всероссийского митрополита. Но Филипп обличал опричнину, и за это его заточили. По приказу царя Малю- та Скуратов задушил Филиппа подушкой. При Алексее Михайловиче митрополит был канонизирован. Никон рассказал царю, как византийский император Феодосий-млад- ший прославился перенесением останков Иоанна Златоуста в Константинополь. Мать императора, виновная в смерти праведника, получила за это от церкви прощение. Алексей Михайлович, считавший себя потомком и продолжателем дела Иваяа IV, увидел в идее Никона великий символ.

И кому же было ехать за останками Филиппа, как не тому же Никону. Подобно императору Феодосию, царь вручил Никону письмо с обращением к Филиппу, в котором просил жертву своего грозного предшественника простить "согрешение прадеда нашего царя и великого князя Иоанна, совершенного против тебя нерассудно завистью и неудержанием ярости".

В отсутствие Никона скончался патриарх Иосиф. Письмо за письмом шлет царь Алексей Михайлович "собинному (особенному) нашему другу душевному и телесному", доверительно сообщает о всех московских делах, просит совета и благословения.

Письма Алексея Михайловича полны смирения и веры в человека, которого он прочит в новые патриархи.

Только двое могли с успехом претендовать на патриарший престол: "отец духовный" царя Стефан Вонифатьев и Никон. Ревнители благочестия хотели Вонифатьева.

Именно в это время и появился в Москве незадачливый юрьевецкий протопоп Аввакум, сразу вступивший в предвыборную борьбу и страстно ратовавший за царского духовника.

Он гак и не вернулся в Юрьевец, несмотря на недовольство царя и Вонифатьева. Очевидно, за большими событиями о его провинности забыли, да и нужен был ревнителям в Москве горластый протопоп. Вызволив протопопицу Настасью Марковну с чадами из Юрьевца и поселив ее на дворе у своего благодетеля Ивана Неронова, Аввакум служил иногда в Казанской соборной церкви и на паперти читал народу книги.

Уже по приезде он принял участие в важном совещании ревнителей благочестия, которые "с митрополитом казанским Корнилием, написав челобитную за руками, подали царю и царице-о духовнике Стефане, чтоб ему быть в патриархах".

Но Стефан Вонифатьев свою кандидатуру отвел. Царский духовник был весьма неглуп и прекрасно знал, что Алексей Михайлович в душе уже определил свой выбор. К тому же Вонифатьев был хвор и чувствовал, что он уже не жилец на этом свете.

Царский духовник прямо указал на Никона как на достойного преемника покой.ного патриарха. В одном из писем царь поспешил намекнуть об этом Никону: "Ожидаем тебя, святителя, к выбору, а сего мужа три человека веда- ют: я, да казанский митрополит (Корнилий), да отец мой духовный".

Никон для ревнителей благочестия был "наш друг", и они его поддержали.

Девятого июля 1652 года вся Москва встречала останки митрополита Филиппа. Вдоль дороги стояли хоры певчих, звенели колокола во всех церквах, плакали и стонали неизлечимые больные, приползшие и принесенные в надежде на чудо... "Н стоял звон десять дней... - писал царь.-Во всю десять дней без престани... С утра до вечера звон..."

"Светлосияющий архиерей..." Никон в этом же месяце был выбран в патриархи и... отрекся. Он помнил, какая власть была в руках патриарха Филарета, носившего официальный титул "великого государя", а не "великого гос- подина", как его предшественники. Но Филарет был отцом царя.

Никон хотел такой же власти.

Крестьянский сын Никитка Минин добился своего. В Успенском соборе сам царь стал пред ним на колени и со слезами на глазах умолял не отрекаться.

- Обещаете слушать меня во всем, как архипастыря и отца крайнейшего? - Дадите ли устроить церковь?

И все во главе с царем клялись ему, что обещают, дадут...

Ревнители благочестия были в соборе и клялись вместе со всеми. Но, как потом напишет Аввакум, не знали они, что "врага выпросили и беду на свою шею".

20

По возвращении из Соловок Никон, уже знавший об отказе Вонифатьева, поспешил явиться к царскому духовнику и другой "братии", как называли себя своенравные и крутые ревнители благочестия, "с поклоном и ласками".

"С нами яко лис,-вспоминал Аввакум, - челом да здорово. Ведает, что быть ему в патриархах, и (опасается.- Д. Ж.) чтобы откуля помешка какая не учинилась".

"Помешки" не было, и Никон был поставлен патриархом. И тотчас изменил свое отношение к прежним друзьям. Он не то что в свою келью, но и "в крестовую не стал пускать".

Самолюбие ревнителей, уже усвоивших придворную чванливость, было уязвлено. Никон сразу же "возлюбил стоять высоко, ездить широко" и завел свои строгие порядки на Цареборисовом дворе, подаренном ему Алексеем Михайловичем и ставшем патриаршьим двором. Здесь же, против северных дверей Успенского собора, отделывались новые патриаршьи хоромы, громадная "крестовая пала- та"-приемный зал главы церкви-с ее большими окнами и чудесными цветными изразцами. А пока Никон принимает в "крестовой", что в доме царя Бориса, и без доклада, как было прежде, привратники к патриарху не пускают никого. Бояре и те подолгу дожидаются приема, входят к патриарху со страхом и не смеют сесть в его присутствии.

И такому человеку ревнители благочестия собирались указывать, что ему делать. Он должен был "внимать прилежно глаголам" Неронова и, подобно предыдущему патриарху Иосифу, с беспокойством наблюдать за их хозяй- ничаньем. Не тут-то было. Даром, что ли, он оговорил себе право быть независимым даже от царя и его ближних бояр? Иметь дело с царским духовником Стефаном еще куда ни шло, но выслушивать назидания от прочей мелкой сошки, вообразившей, что праведнее ее нет никого?.. Увольте. "Знаю-су я пустосвятов тех",-презрительно скажет Никон.

Но сперва Никон, казалось, продолжал дело "братии". Расставлял всюду верных ему людей. Занимался благотворительностью-строил дома для инвалидов и стариков. Поражая иностранцев, сажал за свой патриарший стол до двухсот нищих и калек. Закладывал церкви и монастыри. Уже на семнадцатый день после поставления в патриархи добился указа, запрещавшего продажу водки по праздни- кам и некоторым постным дням. На каждый город был оставлен только один питейный дом, и в нем продажа водки ограничивалась одной бутылкой на человека.

Еще через четыре недели появился указ о закрытии кабаков в вотчинах и поместьях. Никон хотел очистить деревню от ростовщиков - деньги в рост по большей части давали зажиточные содержатели питейных заведений.

Четвертого октября 1652 года всех иностранцев перевели на берег Яузы, запретили им одеваться в русское платье и держать русскую прислугу. Начался повальный переход иностранцев в русскую веру...

В церкви Никон завел железный порядок. Перед этим прирожденным администратором заискивали даже царские "министры", а уж о страхе его подчиненных и говорить нечего...

Царь Алексей Михайлович жаловал своему "собинному" Другу новые и новые владения, из которых патриаршьи чиновники выколачивали все больше доходов. Но Никон не забывал и своих старых владений. Например, города Юрьевца. Обнаружилась недоимка, и снова была поставлена на карту репутация юрьевецкого протопопа Аввакума, подмоченная его бегством из города. Покидая Юрье- вец, Аввакум успел захватить деньги и внес их в Москве в патриарший приказ. Это был налог за бракосочетания. Но Аввакум так усердствовал в Юрьевце, что собирал

"подвенечную пошлину" и с тех, кто жил "в блуде", без церковного брака. 9 рублей 22 алтына и 3 деньги сдал он лишних патриаршьему казначею. Зато, бросив город, он недобрал на другом, и теперь его привлекли к ответу.

Собрал, не собрал - до этого никому нет никакого дела. Должен-плати. Нет денег - пожалуй на правеж. Привяжут несостоятельного должника к столбу и бьют палками по икрам каждое утро, пока не выколотят следуемых денег или не отпишут имущества на того, кому задолжал.

А какое было тогда имущество у Аввакума? Ни кола ни двора. Вот и взяли его патриаршие люди на правеж, били по ногам, мучили "недели с три по вся дни без милости, от первого часа до девятого". Спасибо, дал откуп Стефан Вонифатьев, а то были у Аввакума "всяк день... полны голенища крови".

Наказанье батогами на Руси не считали бесчестьем. После порки Аввакум как ни в чем не бывало являлся в дом к постельничьему Ртищеву, вел душеспасительные беседы с его сестрой Анной, великой постницей и почитательницей Неронова и... Никона. Нет, не батоги были темой непрестанных разговоров Аввакума и с братией. Надвигалось нечто совсем небывалое и по небывалости своей страшное...

21

Ни на день не забывал Никон своих давних разговоров с патриархом Паисием. А тут в декабре приехал в Москву посол Богдана Хмельницкого войсковой судья Самойла Богданович с челобитьем к царю, чтобы принял тот Запорожское войско под свою высокую руку. На шаг ближе стала мечта Никона о вселенском патриаршестве, о великой православной империи. Константинопольский патриарх Афанасий Пантеллярий призывал царя и Никоиа двинуть рати на Царьград и вернуть православию храм святой Софии...

Было от чего закружиться голове, даже такой крепкой, как у Никона. Он верил в несокрушимость Русского государства и увлекал мечтами молодого царя. И не под этим ли влиянием всегда осторожный Алексей Михайлович через несколько лет сделал заявление, ставшее широкоизвестным в православных краях. Христосуясь с греческими купцами, оказавшимися на пасху в Москве, он спросил, желают лг они, чтобы Россия освободила их от турок.

- Как может быть иначе, как нам не желать этого!- ответили греки.

И тогда, обратившись к боярам, царь сказал: - Мое сердце сокрушается о порабощении этих бедных людей, которые стонут в руках врагов нашей веры... Со времени моего отца и предшественников его к нам не переставали приходить постоянно с жалобой на угнетение поработителей патриархи, епископы, монахи и простые бедняки, из которых ни один не приходил иначе как только преследуемый суровой печалью и убегая от своих господ... Я порешила своем уме-если богу будет угодно, я принесу в жертву свои войска и казну, пролью кровь свою до последней капли, но постараюсь освободить их...

Уже зрели и планы выхода Московского царства к Балтийскому морю...

И, принимая желаемое за действительное, Никон сокрушался по поводу нескладицы в обрядах. Во всех православных странах одно и то же, только в Москве не так. Значит, здесь ошибки, и здесь их надо исправлять. Вот и Епифаний Славинецкий говорит, что в Киеве все по греческому чину. Славинецкий перевел для Никона деяния константинопольского собора 1593 года, на котором восточные патриархи согласились на создание патриаршества в Москве при условии, если русская церковь будет соблюдать все догматы православия. Как же Москва сможет руководить всеми, если будет настаивать на ошибках? И Никон принимает почти единоличное решение провести реформу.

Этим он сразу превратил протопопов - ревнителей благочестия - в своих врагов. Они верили в непогрешимость русских книг и русских обрядов. Они не верили лукавым греческим иерархам, потерявшим всякое достоинство под турецкой властью. Недаром Неронов потом напоминал Никону: "Иноземцев ты законоположение хвалишь и обычаи их приемлешь, благоверными и благочестивыми родителями их называешь, а прежде ты же сам много раз говорил, что греки и малороссияне потеряли веру и твердость и что добрых нравов у них нет.,."

Никон затребовал из монастырей и церквей старые богослужебные тексты - 2700 служебников, уставов, псалтырей, евангелий и других книг-для сличения с книгами, бывшими в ходу. Изучение старых славянских и греческих книг подсказало бы Никону, что большая часть расхождений с современными греческими книгами не была виной русских переписчиков и печатников. Но такой титаниче- ский труд остался лишь благим намерением. Никто не сверил новые книги со старыми, не убедился, что разночтений нет. Для сверки были взяты современные греческие книги венецианского издания конца XVI и начала XVII века. На- чинает печататься новое издание псалтыри со значительными изменениями.

Это был по тем временам шаг невероятно смелый. В десятках тысяч церквей миллионы прихожан сотни лет слышали слова молитв, привычных, с детства заученных на память. И вдруг эти слова, порядок слов и традиционный ритуал меняются! Психика с трудом приспосабливается к подобным переменам. Добавление или выпадение некоторых слов в молитве воспринималось как нечто очень досадное и тревожное, как фальшивая нота в знакомом напеве.

В помощь Славинецкому, подготавливавшему исправление русских богослужебных книг, Никон вызвал из Соловок Арсения Грека. Сосланный за ренегатство в северную обитель, Арсений и там остался верен себе. Он так усердно молился и крестился двумя перстами, так нахваливал местные обряды, так часто говорил монахам: "Воистину, братья, у нас, греков, и половины веры нет", что приезжавший в Соловки Никон услышал о нем самый благожелательный отзыв. Гибкая совесть Арсения Грека позволила ему мгновенно переключиться на хаяние тех же обрядов, и он занял видное положение при патриархе. По- явление его в Москве подлило масла в огонь.

Когда Никон (еще митрополит) вошел в темницу к Арсению, ловкач поклонился и елейным голосом попросил: - Святый патриарх российский, благослови! Легенда об этом пророчестве, "волшебном и еретическом", послужившая будто бы причиной возвышения лукавого выкреста, еще долго распространялась врагами Никона.

Изменения в псалтыри вызвали недовольство ученых справщиков Печатного двора Ивана Наседки, старца Савватия и Силы Григорьева, близких по взглядам к кружку Вонифатьева и Неронова. В ноябре их увольняют, и к важному на Руси делу надзора за печатанием книг приходят ставленники Никона. Никон явно недооценивал своих бывших друзей. Неоднократно битые, но несдавшиеся, упрямые, красноречивые, обладавшие незаурядными способностями и сильной волей, они оказались достойными противниками. Если бы они затеяли придворную интригу, если бы они боролись только за личную власть и влияние, то Никон, пользовавшийся безоговорочной поддержкой царя, легко разметал бы их, и этот мелкий дворцовый эпизод едва бы остался в истории. Но они, начав с дворца, увлекли своей борьбой всех аристократов, попов, иноков и грамотных крестьян, раздули пламя, которое горело еще очень долго после того, как никого из зачинателей распри не осталось в живых.

Реформаторами были и Никон, и его противники. Для Никона отрицательные последствия Смутного времени казались достаточным основанием для крутого поворота; в жертву политической стратегии он готов был принести все... Его противники же считали, что устои русской жизни лишь пошатнулись, что нужно укрепить их без коренной ломки и иностранных заимствований. "Начнете переменять - конца переменам не будет",-говорил Аввакум.

Популярный старообрядческий сборник Петровской эпохи доносит до нас опасения противников Никона уже внятно и с учетом последствий реформ: "Забыли они писанное, что не следует вдруг вводить иностранные обычаи, чины, председательства, отличия, почести, звания, неслыханные в своем отечестве, а также перемену в одежде, обувях, в пище и питье, и в совет о государственных делах не пущать иноземцев, потому что от перемен и необычных дел в государстве бывают большие и страшные смуты... Не для того не следует принимать иноземцев, чтобы отнимать у них честь или чтоб их ненавидеть, но для того, чтобы по совету иноземцев не произошли в государстве перемены по обычаям и делам их страны, перемены несогласные с нуждами государственными..."

Споры о крестном знамении, числе поклонов, движении крестных ходов и богослужебных текстах велись и прежде, но это не приводило к расколу.

Теперь же протест защитников старых обрядов был усилен недовольством народа, который связывал чиновничий и боярский гнет с усвоением правящим классом иноземных обычаев. Старообрядцы будут отстаивать не только бороды и русские кафтаны, но и старинное крестьянское право свободного передвижения, право земледельца на обрабатываемую им землю, на старинное самоуправление. Но это все впереди, а пока у Никона еще была возможность помириться со своими противниками, он мог добиться своего соборным путем. Выражаясь по-современному, он мог многого достичь на началах коллегиальности, но предпочел волевое решение. Он действовал в духе времени-так поступал и царь Алексей Михайлович, не созвавший во второй половине XVII века ни одного земского собора и принимавший решения единолично.

Наступил 1653 год. Не прошло и семи месяцев со дня вступления Никона на патриарший престол, как его прежние друзья выступили против него с открытым забралом...


...конец первой части