...продолжение повести Д.А. Жукова "Аввакум"(часть3).

В августе 1661 года в Иргенский острог явились с десяток казаков из тех, что бежали от Степанова и бродили потом по Амуру. Они попросились снова на государеву службу. Пашков то ли не знал об их прегрешениях, то ли простил их. Ему нужны были люди, чтобы начать выполнять царский наказ, который предписывал приводить к присяге местных князьков и собирать ясак, уговаривая "ласково". Но часть эвенкских вождей уже платила дань хану забайкальских монголов Чихунь-Дорджи и, связанная договором, вела себя по отношению к русским враждебно. Теперь вступала в действие вторая часть наказа- "на непослушников посылать государевых ратных людей с огненным боем".

Походом на улусы должен был идти второй воевода Еремей Пашков с семьюдесятью двумя казаками и двадцатью союзниками-эвенками. Уходил отряд торжественно. Эвенки пригласили шамана, чтобы погадал, будет ли удачным поход. Воеводы согласились на камлание-в Сибири верили в вещую силу языческих кудесников, в способность их предсказывать будущее.

Шаман в длинной кожаной рубахе, с раскрашенным страшно лицом привел с собой живого барана. Был уже вечер. Казаки и эвенки, поеживаясь, вслушивались в тревожные вскрики колдуна, вглядывались в его порывистые движения. Метались тени по земле, красной от пляшущего пламени костров.

Шаман подскочил к барану, схватил его за рога и начал быстро-быстро вертеть, пока не открутил голову совсем. Отбросив ее прочь, он схватил бубен и стал плясать, прыгать и истошным голосом призывать духов. Потом закружился на месте все быстрее и быстрее и наконец упал на землю, дергаясь в конвульсиях. На губах его выступила пена...

Придя в себя, шаман объявил, что духи явились ему и сказали: "С победою великою и с богатством большим будете назад".

Воеводы радовались. Радовались все, оживленно переговариваясь: - Богаты приедем!

Аввакум был возмущен этим "суеверием". Он сплюнул и демонстративно удалился в хлев. И стал оттуда кричать так, чтобы слышали все:

- Послушай меня, боже, царю небесный, свет, послушай меня! Да не возвратится вспять ни один из них!.. Погибель им наведи, да не сбудется пророчество дьявольское!

Доложили об этом Пашкову. Тот выругал Аввакума, но расправиться с ним было недосуг-пора было отправлять отряд. Протопопа и самого охватило острое чувство жалости к людям, уходившим в неизвестность. Но он, прощаясь, по-прежнему упрямо твердил: - Погибнете там!

Еремей Пашков, совершенно сбитый с толку противоречивыми предсказаниями, стал слезно просить Аввакума помолиться за него. Протопопу стало жаль своего "друга тайного", столько раз вступавшегося за него наперекор отцу. И он обещал молиться. Что бы ни случилось теперь, та или иная молитва должна была подействовать...

Прошел месяц. Уже пора возвращаться Еремею, но от него нет никаких известий. Мрачный воевода видеть не хочет Аввакума, которого считает виновником гибели сына. Но однажды он приказывает готовить застенок и разложить огонь. Пытка на дыбе, поджариванье на огне ждут Аввакума, и он знает, что недолго после этого живут люди у воеводы. Уже шатавшийся от горя, как пьяный, Пашков приходит в застенок и посылает двух палачей за протопопом... И вдруг в воротах острога показывается Еремей Паш'

90

ков. Он ранен, но сидит на коне. Едет он дорожкой мимо избы Аввакума, видит палачей, приступивших к протопопу, и отзывает их. Спешит к нему из застенка воевода. Еремей слезает с коня, кланяется отцу и рассказывает...

А случилось с ним вот что. Давно бы казаки бежали от Пашкова, да зорко следил он за ними, держал среди них доносчиков и истреблял всякого, кто мог возмутить людей. А тут ушли они из-под бдительного надзора воеводы, и, раззадоренные рассказами пришельцев с Амура, семнадцать наиболее решительных казаков сговорились.

В ночь на четвертое сентября, забрав много оружия и рухляди, они бежали на плотах вниз по Ингоде. В Нерчинске обманом взяли у оставленного там Пашковым управителя несколько судов, и пошла вольница гулять по рекам, грабя всех встречных и поперечных... Так доносил по начальству Афанасий Пашков.

Еремей же, по словам Аввакума, потерял остатки своего отряда в схватках с монголами, от которых его увел по пустынным местам и по каменным горам эвенк-проводник.

Пока Еремей рассказывал отцу о своих приключениях, пришел поклониться и разузнать новости Аввакум. Пашков, по-прежнему уверенный в происках протопопа, возвел на него очи - "слово в слово, что медведь морской белый живого бы проглотил".

- Так-то ты делаешь?-вздохнув, сказал воевода.- Людей погубил столько!

Аввакум по обыкновению хотел поперечить воеводе, нс Еремей вовремя остановил его:

- Батюшко, поди, государь, домой! Молчи ради бога! Неудача Еремея была крушением всего дела Пашкова. Напрасны оказались его упорство, жестокость, гибель сотен людей. Это был последний год его воеводства. В ту же зиму новый воевода Иларион Толбузин, огибая Байкал с севера, шел на лыжах ему на смену. 12 мая 1662 года он принял у Пашкова семьдесят пять оставшихся в живых служилых людей(1). Тогда же и Аввакум узнал о разрешении ему вернуться на Русь.

Пашков уехал в том же месяце на нескольких больших дощенниках с вооруженной охраной. Аввакума он с собой не взял, надеясь, что опасный свидетель его бесчинств погибнет дорогой - то ли утонет в бурных реках, то ли убьют его воины какого-нибудь немирного племени. Впрочем, и сам Аввакум с ним не поехал бы, разумно полагая, что воевода способен "среди моря велеть с судна пихнуть", а потом сказать, будто "сам свалился".

34

Через месяц тронулся и Аввакум с семьей. Подготовился к пути он неплохо. Свел дружбу с приказчиком, подарил ему книгу, покумился с ним - у Аввакума и Настасьи Марковны родилась девочка, и они с приказчиком- крестным назвали ее Ксенией. Новый друг уделил ему муки, корову, несколько овец из оставшегося пашковского имущества. После прежней скудости это был великий праздник. Отпаивались молоком, наделали в дорогу сыров, насушили мяса...

По другой версии, сам Пашков, отъезжая, "с сердца" дал дойную корову, овец и коз.

Не обошлось без драматических сцен и при отплытии. В легкой барке, кроме жены и пятерых детей Аввакума, поместилось еще с десяток старых, больных и раненых и два мерзавца, которых протопоп в приступе всепрощения решил спасти от справедливой кары. Это были пашковские ябедники, доносчики, исполнители кровавых приказов воеводы. Один из них, Василий, в свое время чуть было на кол Аввакума не посадил. После отъезда Пашкова казаки тотчас стали убивать доносчиков. Василия протопоп выкупил, а другой негодяй бежал в лес. Дождавшись Аввакума по пути, он с плачем кинулся к нему в карбас. Но за ним уже была погоня. Тогда Аввакум велел лечь стервецу на дно лодки, сверху бросил постель и уложил на нее жену с дочерью. Казаки перерыли все на судне, но Настасью Марковну с места не тронули.

- Матушка, опочивай ты,-говорили они.-И так ты, государыня, горя натерпелась!

Аввакум же позволил себе сказать ложь во спасение ябедника: - Нету его у меня!

Потом он не без гордости каялся в том, что солгал. И это очень примечательно для Аввакума. С одной стороны, солгал, а с другой-спас человека, который еще способен покаяться и исправиться. Вот и разбирайся Христос на Страшном суде в этом деле.

В плавании Аввакуму сопутствовала удача. Стали запасы кончаться, изюбря добыли. В устье Селенги русских людей встретили, станицу соболиную, рыбу они там промышляли. Видно, так плохо выглядели путешественники, что станичники, глядя на них, плакали; пашковские же полчане плакали от радости. Всю рыбу, сорок осетров свежих, предложили им взять в запас.

Мрачно было на душе у Аввакума, когда он впервые оказался на Байкале. А теперь-человек свободный-огляделся, и... ровно другой свет осветил все. Господи, красота-то какая!

Вокруг моря горы высокие, утесы каменные; ветер из тех утесов высек и палаты, и повалуши, и ворота, и столбы!.. Благословенна байкальская земля, растет в ней сам по себе лук большой и сладкий, чеснок растет, конопля, цветы благовонные... На отмелях песок золотой, чище чистого; у берега вода изумрудная, а дальше синяя-синяя, глубокая, холодная, и птиц на воде всяких, гусей и лебедей видимо-невидимо плавает. Как снег. А рыбы в мо- ре густо-и осетры, и таймени, и стерляди, и омули, и сиги... Осетры и таймени такие, что на сковороде нельзя жарить-один жир.

Жить бы да радоваться человеку красоте этой, думает Аввакум, так нет: человек все суетится, пустым занимается, скачет как козел, раздувается как пузырь, гневается как рысь, лукавит как бес, обжирается и ржет как жеребец при виде красоты, не им созданной.

Починив карбас и скропав парус из бабьего сарафанишка, пошли через море. Едва переплыли, как началась буря-насилу место нашли от волн. Пока Аввакум в Даурии был, неподалеку от Байкала новая крепостица выросла-Иркутск. К зиме сплыли по Ангаре до Енисейска, где Аввакума хорошо принял воевода Иван Ржевский. Весной тронулся по Оби. По дороге его перехватили туземцы. Перед этим они только что убили двадцать человек, а его отпустили. Надо думать, что Аввакума хранил его священнический сан-как Пашков с казаками /важали и побаивались туземных шаманов, так и туземцы не хотели навлекать на себя гнев таинственных, потусторонних сил, с которыми непременно был связан "русский шаман". На Иртыше снова засада. Обскочили "иноземцы", луки со стрелами направили. Аввакум сошел с судна, стал их обнимать. Мужики подобрели, привели своих баб. А уж Настасья Марковна, само обаянье, улестила их. Аввакум уже знает, как много значит настроение женщин, как они умеют повернуть по-своему, и в будущем, вербуя сторонников, он станет опираться именно на женщин.

Вот и теперь мужики спрятали свои луки и стрелы и стали торговать с Аввакумом. Когда он прибыл в Тобольск, там удивились, как ему удалось проехать. Почти по всей Сибири-от Урала до Оби-полыхало восстание башкир, татар, черемисов, хантов и других народов, поднятое Девлет-Киреем, внуком хана Кучума. Он мечтал восстановить "Сибирское царство" своего деда...

В Тобольске пошел десятый год странствий Аввакума. Архиепископа Симеона в городе не было, воеводой сидел Иван Хилков, сын князя Андрея, старого друга и защитника Аввакума. Для подавления восстания воевода готовил войско по-иноземному, "польскому", строю-тысячу рейтаров и тысячу пехотинцев. Многое было внове протопопу...

Уже в первых же русских городах на своем пути Авва кум увидел, что никоновские нововведения распространи лись и довольно прочно утвердились в церковном обиходе. Сперва он недоумевал-ему было известно, что сталось с Никоном. Почему же живет то, что заведено ненавистным патриархом? Как быть? Бороться в открытую? Или скрываться и вести борьбу тайную, что пророчило слабый успех? Он не боялся открыто проповедовать свои взгляды, но ему было страшно за жену и детей, которым тоже пришлось бы пострадать за него.

Настасья Марковна заметила его печаль и неназойливо ("с опрятством") стала выспрашивать причину его дурного настроения.

- Как быть, жена?-сказал Аввакум.-Зима еретическая на дворе. Говорить мне или молчать? Связали вы меня!

Жена поняла его с полуслова.

- Что ты, Петрович, говоришь! Слыхала я... ты же мне и читал речь апостола Павла-"соединен с женою

не ищи развода". Я тебя с детьми благословляю: дерзай, проповедуй по-прежнему. А о нас не тужи... Не будем расставаться, а если разлучат, не забывай нас... Поди, поди в церковь, Петрович, обличай блудню еретическую!

В ноги ей поклонился Аввакум. Словно крылья обрел, отряс "печальную слепоту" и начал "учить по градам и везде, еще же и ересь никониянскую со дерзновением обличал".

Произнося речи во всех городах, которые он проезжал, выступая в церквах и на торгах, Аввакум довел свое ораторское мастерство до совершенства. Он не стеснялся ни площадного языка, ни крутой народной речи, приводил примеры из своей многострадальной жизни, и ему верили, за ним шли, его слово несли дальше. Еще десятки лет потом начальство доносило об "угаре", которым Аввакум наполнил сибирскую сторону.

Но успехи Аввакума как оратора объясняются не только его талантом. Не говоря уже о подготовленности почвы, на которую падали семена его обличений, в самом Аввакуме, в его духовном мире произошли большие перемены. Сотни раз он был на грани смерти и не умер. И все сильнее и сильнее крепло убеждение, что его берегут высшие силы, что ему предназначена некая высокая миссия... Он уже верил в собственную неуязвимость, в то, что вмещены в него "небо, и земля, и вся тварь". И он решил до конца стоять, по его словам, за "чистоту и непорочность" России. Такая убежденность не могла не удесятерять его силы, не могла не привлекать к нему людей.

В Тобольске Аввакум сперва бывал в церквах, служил в Софийском соборе по-новому, хоть и ругался. Однажды после заутрени в день именин царевны он вздремнул, и "в тонком сне" ему приснилось, как это бывает, именно то, о чем он напряженно думал все время. Христос "попужал" его, пообещал рассечь надвое, если он не будет блюсти веру. В тот день Аввакум, как он каламбурил, "к обедне не пошел и обедать к князю пришел". Во время обеда он был особенно красноречив и растрогал всех, а "боярин, миленькой князь Иван Андреевич Хилков" даже плакать стал. Чувствительностью воевода был в отца.

С той поры Аввакум ходил в церкви только проповедовать. В Тобольске он нашел немало ссыльных ревнителей благочестия, среди которых наиболее видной фигурой был поп Лазарь из города Романова. Одним из первых он начал "свободным языком проповедовать". Аввакум и предполагать не мог, что вместе с Лазарем им в одном костре сгореть придется. А в общем поп был человек веселый, не дурак выпить и рассказать неприличную байку, чем он смущал гостей своего доброго знакомого, тоже ссыльного, а впоследствии знаменитого писателя Юрия Крижанича.

Судьба Крижанича, человека очень крупного и недостаточно еще оцененного, весьма любопытна. По национальности хорват, он принадлежал к знатному, но обедневшему роду. Учился в католических коллегиях в Вене, Болонье и Риме. Его готовили в качестве агента для пропагандистской работы в далекой православной Московии. Он изучил церковную историю, греческий язык и греческую литургию, прочел все литературные известия о России. Зная неприязнь царя к католицизму, он решил действовать среди русских осторожно, сперва "не упоминать о схизме", а только "увещевать их в добродетели". Скупые отцы католической церкви, правда, не снабдили его достаточными средствами, не особенно, видно, веря в успех его миссии. В первый раз он посетил Москву в 1647 году вместе с одним из польских посольств, разговаривал с патриархом и увидел, что католическими догмами тут никого не проймешь. Но рвение его не угасло, и он на свой страх и риск отправился в Россию снова.

На Украине он попал в самую гущу политических неурядиц и написал путевой очерк "От Львова до Москвы", который надеялся представить русскому царю. В 1659 году он вновь оказался в Москве. Он мечтал написать грамматику славянского языка, составить лексикон, а также собрать материал для обличения "инородников", клеветавших на славян. У него возникла идея объединения всех славян под властью царя, но царь... должен был признать главенство папы. Он предложил Алексею Михайловичу свои услуги в качестве царского библиотекаря. Но тут католику не поверили и на всякий случай сослали в Сибирь, обеспечив безбедное существование. В Тобольске он написал большой труд под названием "Политические думы".

Этот трактат, в котором есть разделы историко-философский, экономический и политический, написан на странной смеси русского, сербохорватского и польского языков. Таким представлял себе общеславянский язык панславист- ски настроенный Крижанич. Он очень благожелательно отнесся к московской действительности, пророчил Русскому государству великую будущность. Он верил во всемогущество русского абсолютизма и справедливо ждал от него реформ в области народного образования и экономики. Знания Крижанича энциклопедичны, от цитирует произведения сотен писателей, древних и новых. Горячо отстаивая власть просвещенного монарха, он не менее горячо выступает и против тирании. Главным для могу- щества славянских народов Крижанич считал неуклонное выполнение нравственных законов и борьбу против "чужебесия", борьбу против проникновения чуждого духа. так как это ведет к ослаблению нравственности, раздорам, к закабалению нации.

И Аввакум захотел увидеть этого человека, который был бы ему духовно близок, если бы не одно весьма важное обстоятельство... Послушаем, что рассказал об их встрече Крижанич:

"Аввакум (когда его из Даур в Москву везли) послал за мной и вышел на крыльцо навстречу. Только я хотел на лестницу взойти, как он говорит мне: - Не подходи, стой там! Признайся, какой ты веры? - Благослови, отче,-сказал я.

- Не благословлю. Скажи сперва, какой ты веры? - Отче честной,-ответил я,-я верю во все, во что верует святая апостольская, соборная церковь, и иерейское благословение почту за честь. И прошу эту честь оказать мне. Я готов сказать о своей вере архиерею, но не первому встречному, к тому же еще и сомнительной веры..."

Так будто бы отбрил протопопа Крижанич. И описал он эту встречу в "Обличении Соловецкой челобитной", в котором обращался к сторонникам Аввакума. "Вот видите, отцы, каков ваш апостол,-добавил он.-Такой бы и Христа осудил за то, что тот позволил Марии Магдалине ноги себе целовать".

Крижанич выступал против "чужебесия". А для Аввакума "чужебесием" было латинство, католичество Крижанича. Нетрудно углядеть в этом некую иронию относительности...

35

В начале 1664 года Аввакум с семьей благополучно проехал до Сухоны через охваченный восстанием край. С ними уехала из Тобольска калмычка Анна, все же постригшаяся в монахини. В Великом Устюге к ним присоединился местный юродивый Федор, ходивший всю зиму босой, в одной рубашке. Когда он забегал в церковь, его спрашивали:

- Как же ты после мороза в тепле стоишь? - Когда отходят ноги, очень болят, - отвечал он и стучал по кирпичному полу ногами, как деревяшками.

Аввакум у него в келье обнаружил псалтырь новой, никоновской, печати и тотчас стал объяснять юродивому "еретичность" новых книг. Федор схватил книгу и бросил ее в печь. Так Аввакум приобрел верного и очень важного сторонника.

В Москве Аввакума встретили "как ангела божия". И царь и бояре - все были рады ему. Царский постельничий Федор Ртищев выскочил на крыльцо встречать его. Три дня и три ночи проговорили они; все Ртищев не отпускал увлекательного собеседника. Потом повел протопопа к царю. Алексей Михайлович справился о здоровье, дал руку поцеловать и пожать, распорядился поселить Аввакума на монастырском подворье в Кремле. Проходя мимо Протопопова двора, царь всякий раз низко кланялся Аввакуму и просил благословения. Однажды Алексей Михайлович ехал верхом и, снимая шапку-мурмолку перед протопопом, уронил ее наземь. Из кареты высовывался, завидев Аввакума. А следом и бояре к нему "челом да челом"...

Царь любил талантливых людей. Да и нужен был ему протопоп сейчас, когда окончательно решался вопрос о патриаршем престоле-и свободном, и вроде бы еще занятом отсутствовавшим Никоном. Но Аввакум не оправдал надежд царя. Он подал бумагу, известную под названием "Первой челобитной".

В ней он писал, как, живя на Востоке "в смертях многих", он надеялся, что в Москве тишина, а застал раздор церковный. Мало было морового поветрия из-за "Никоновых затеек"! Будут и еще беды. Как было тихо и немятеж- но при протопопе Стефане Вонифатьеве, скончавшемся в 1656 году, никого он не губил, как Никон. Докучает он, Аввакум, государю рассказами о своих бедах, но что было, то было. И ребра ломали, и кнутьем мучали, и на морозе голодом томили. И все-таки не хочет душа принимать законов беззаконных. Не время ли отложить служебники новые, "никоновы затейки дурные". Исторгнется злой корень - пагубное учение, кротко и тихо станет царство Алексея Михайловича...

И еще рассказал Аввакум о своих странствиях и о самодурстве Афанасия Пашкова. Но просил не мстить воеводе, а велеть ему постричься в монахи, чтобы впредь не сидел он нигде на воеводстве и не губил бы людей.

В первые же дни по приезде Аввакума в Москву Пашков понял, что дело его плохо. Он боялся разорения, пыток, злой смерти и хотел откупиться, предлагал протопопу много денег. Но Аввакум денег не взял. Другое у него было на уме - он жаждал моральной победы. И одержал ее.

Не выдержал Пашков пытки ожидания и послал за Аввакумом. Протопоп пришел к нему на двор, и грозный воевода бросился ему в ноги.

- Делай со мной, что хочешь!

Еще в Даурии Аввакум говорил, что Пашкова постричь надобно. И теперь он торжествовал. Вместе с монахами Чудовского монастыря он постриг и посхимил Пашкова. Самолюбие старого, но еще деятельного воеводы было уязвлено так сильно, что его разбил паралич, и он вскоре умер.

А вот дело с отменой "никоновых затеек" не сдвинулось ни на шаг.

36

Война с Польшей положила конец вековой борьбе, так как выявился перевес России. Воссоединились русские земли, возросла государственная мощь. Была выбита почва из-под политических притязаний католицизма. Более того, появилась возможность объединить духовные усилия Москвы и Киева для перехода в наступление на католицизм. Но для этого необходимо было не только перенять западно- русский опыт идеологической борьбы, но и с помощью ученых украинцев и белорусов овладеть системой пропаганды, применявшейся противниками России. И это невольно приводило к сближению и взаимному проникновению двух великих (русской и западной) культур.

Рядовые московские воины, побывавшие в западных областях России, привыкли к новым обрядам, отстаивали службы вместе с православными украинцами и белорусами, крестившимися тремя перстами. Царь Алексей Михайлович с великим удовольствием внимал киевскому церковному пению, а потом вводил такие распевы в Москве. Во время похода он и его окружение общались с католиками, среди которых были люди занятные и умные, и постепенно приучились к веротерпимости. Много белорусов и украинцев приехало в Москву. Они не были иностранцами и поэтому не знали ограничений, жили свободно среди москвичей. Грамотные и обходительные, они сразу же обзаводились широким кругом знакомых, что не могло не порождать либеральных веяний, подтачивавших скалу московской исключительности.

Иностранцы тоже охотно ехали в Московию. Их привлекали выгодными условиями и не отпускали, пока они не передавали свое мастерство переимчивым и способным русским ученикам. Особенно много иноземцев было в армии. Европа переживала смутное время. Фронда и регентство Мазарини во Франции... Гражданская война, казнь Карла 1, правление Кромвеля в Англии... Эмигранты-дворяне из Англии и Шотландии неплохо приживались в Москве. Иные, перейдя на православие, становились совсем русскими помещиками, сидели сиднями в своих деревнях и даже, по обычаю некоторых русских, сказывались в нетях, когда надо было являться на службу...

В домашних библиотеках москвичей появилось много иноязычных и переводных книг. Уже у Никона был Демосфен и Плутарх. Во второй половине XVII века на русский язык перевели сто семнадцать книг, три четверти из которых были светскими. Сам Алексей Михайлович не гнушался носить польские и западные костюмы, завел во дворце иноземную мебель. А вскоре будет и "немчин играть в органы", а царица смотреть театральные представления... В домах бояр висели картины западных мастеров, хлопотали польские и немецкие слуги.

Петр 1 ступил на уже подготовленную почву. Как бы ни впечатляла его деятельность, не он первый задумал и начал осуществлять воссоединение русских земель, укрепление западных и южных границ и знаменитые реформы. Алексей Михайлович не собирался резко менять русский уклад на западный, но и не отказывался от полезных новин. Что же касается резания бород, то у Петра 1 были и бритые враги, и бородатые друзья...

За несколько месяцев до возвращения Аввакума в Москву там же появился образованный монах Симеон, замеченный Алексеем Михайловичем в Полоцке еще во время военного похода. Способный проповедник и стихотворец, он стал учителем царских детей, втолковывал Алексею Михайловичу западные идеи абсолютизма.

37

Неурядицы, шатания, анафемы - все это подрывало уважение к церкви. Во время патриаршего междуцарствия, длившегося девять лет, царь все чаще вмешивается в церковные дела и даже поручает присматривать за ними своему боярину Семену Лукьяновичу Стрешневу, который стал как бы предтечей обер-прокурора Синода.

Никона не любил никто - бояр унижала его властность, церковники страдали от его суровости, народ видел в нем нарушителя старых верований и обычаев. Но реформа не была личным делом Никона. Ее хотел царь, ее освятили восточные патриархи, и, что самое главное, она расширяла политические возможности Русского государства.

Падение Никона заставило его противников еще больше сомневаться в правильности реформ. Алексея Михайловича буквально засыпали челобитными; на всех улицах и перекрестках по всей Руси обсуждалась правка книг. Люди читали, выискивали исправления, спорили. Это было доступно всем знавшим грамоту. Пока каждый мог свободно высказать свое мнение, и каждый дорожил им.

Новые переводы книг не были совершенными. Сам Никон греческого языка не знал. Главным переводчиком и справщиком книг при нем был Арсений Грек, который только во время ссылки в Соловки выучился говорить по-русски. В тонкостях русского языка он не разбирался, не всегда умел подыскать нужное слово или оборот, и поэтому его переводы уступали старым в ясности и точности, многие выражения в них звучали для русского двусмысленно и чуждо. Критики, помня нечистоплотное прошлое Арсения Грека, обвиняли его в намеренном искажении текстов.

Епифаний Славинецкий был человеком высокой культуры, ученым, проповедником, переводчиком. Но в последнем качестве он известен как крайний приверженец буквализма. Епифаний насиловал природу русского языка, шел на поводу у греческого строя речи. Он просто подставлял вместо греческих слов русские, выстраивал их в искусственные и маловразумительные сочетания. Изобретал собственные слова. Естественно, это давало обильную пищу для толкований и обвинений.

38

Иван Неронов уже через год после ухода Никона подал царю челобитную об избрании нового патриарха. Ее подписали "всяких чинов люди", считавшие, что пора кончать со смутой. Суздальский поп Никита Добрынин, известный в истории под прозвищем Пустосвят, подал на архиепископа Стефана донос за то, что тот употреблял никоновские обряды, и собор 1660 года едва не осудил Стефана. В Соловецком монастыре новых книг не признавали, но царь приглашал соловецкого архимандрита к своему столу. Церковные иерархи чувствовали себя неуверенно: одним больше нравилось старое, другим-новое. Царь гневался на упрямых епископов, но решительных мер пока не принимал.

Еще до возвращения Аввакума из Сибири стала складываться литература в защиту старых обрядов. Родственник Ртищева архимандрит Покровского монастыря Спиридон Потемкин обвинял исправителей книг в латинской ереси.

Он и другие проповедовали: Создав церковь, Христос обещал ей существование до скончания века. "Созижду церковь мою, и врата адовы не одолеют ее". А посему церковь недвижима в своем устройстве и догматах. Знамя церкви держат в Русском государстве. В писании говорится, что древний змий, который есть дьявол и сатана, был окован ангелом с неба на тысячу лет. "И егда скончается тысяща лет, разрешен будет сатана от темницы своея, и изыдет прельстити языки сущия на четырех углах земли". В XI веке западная церковь отпала от восточной. Еще через 600 лет Западная Русь приняла в Бресте унию. Еще через 60 лет Никон произвел перемены в московском благочестии. А после 1666 года (число зверя - 666) придет и сам князь тьмы, антихрист в образе человека.

Это очень действовало на умы.

В лесах под Вязниками образовалась целая колония "лесных старцев". Ученики Капитона-француз Вавила, Леонид, Василий Волосатый-проповедовали уже не укрощение плоти, а самоубийство голодом. Изуверы-морильщики сотнями запирали людей в избах, но сами в голодовках не участвовали, несли свою ужасную проповедь дальше. К 1665 году изуверы стали призывать крестьян запираться в овинах и сжигаться. Десять последующих лет весь Север

был охвачен массовыми "гарями", как тогда называли самосожжения.

Близок по духу Спиридону Потемкину и "лесным старцам" был внук крепостного из поместья Одоевских дьякон московского Благовещенского собора Федор Иванов. Этот молодой еще человек увлекся вопросами обряда, изучил греческий и латинский языки, раздобыл старинные книги и писал сочинения, полные мрачных предсказаний. Впоследствии они с Аввакумом пояснили пришествие антихриста, "сына погибели". Он будет человеком, определенной личностью, "зачатой от блуда" еврейской женщиной "от колена Данова". И он "воцарится в Риме, но пройдет мучи- тельски и до Иерусалима". Там, в своей столице, он будет первым среди одиннадцати земных царей, начав покорение прилежащих стран с Египта.

Гнетущее беспокойство заставляло обращаться к туманным словам древних книг, к сочинениям Кирилла Александрийского, например, и толковать по-своему откровения Иоанна, предсказывавшего появление царя, "которому надлежит пасти все народы жезлом железным".

Все это будоражило русский народ, катилось до самого Дона и дальних сибирских краев, подготавливая почву для появления сотен старообрядческих группок и сект, наслаиваясь на недовольство крестьян все туже завинчивающими- ся тисками царской и боярской власти.

Старая гвардия ревнителей благочестия почти сошла на нет. Неронов совсем одряхлел, да и примирился он с нововведениями. Но возвращения Аввакума добивался неустанно. Молва о страданиях и огнепальной проповеди протопопа в Сибири возбуждала любопытство, надежды, тревогу.

39

Тревогу испытывал и царь. Но как трезвый политик он рассчитывал на сокрушительную работу времени, денег, власти. Аввакум, насколько помнил Алексей Михайлович, простодушно любил всяческие почести. И эти почести были ему оказаны.

Протопопу сказали прямо: уймись, и ты получишь любое место. Даже наивысшее-место царского духовника. Заготовили и показали ему бумагу о назначении. Но Ав- вакум "не захотел, да не захотел же...". Уговаривать Аввакума поручено было Родиону Стрешневу, впоследствии боярину и "дядьке" царевича Петра. И если царь надеялся "исправить" протопопа, то и Аввакум чаял "исправить" царя. Он так и сказал Стрешневу: мол, "помаленьку исправится" царь. Стрешнев хохотал - такое о царе можно было сказать только в шутку.

Царь велел вознаградить протопопа. "Пожаловал, ко мне прислал десять рублев денег, царица десять рублев же денег, Лукьян духовник десять рублев же, Родион десять рублев же, а дружище наше старое Федор Ртищев, тот и шестьдесят рублев казначею своему велел в шапку мне сунуть; а про иных и нечева сказывать: всяк тащит да несет всячиною!" Поскольку Аввакум отказался от духовничества, ему посулили, что с сентября 1664 года он сядет на Печатном дворе и будет править книги.

Большей радости Аввакуму трудно было доставить. Но еще в августе боярин Салтыков передал ему царский выговор:

- Власти на тебя жалуются, церкви - де ты запустошил. Поедь в ссылку опять.

Что же стало причиной царского гнева? Что успел сделать Аввакум за свое сравнительно короткое пребывание в Москве?

Очень многое.

До приезда Аввакума многочисленные противники никоновской реформы действовали всяк на свой риск. У них не было признанного главы, руководителя, который бы объ. единил разрозненные усилия и создал мощное движение. Теперь такой руководитель появился. Десятилетняя ссылка в Сибирь, непоколебимая стойкость и приверженность к "родной святой старине", громадная начитанность, редкая способность в любых условиях постоять за свои убеждения - все это создало ему непререкаемый авторитет. Аввакум воспринял признание своих заслуг как нечто само собой разумеющееся и пошел напролом - он действовал смело, не знал колебаний и не шел ни на какие уступки.

Любопытно, что первыми обвинение в расколе бросили именно Аввакум и его друзья. Для Никона, а потом для Алексея Михайловича такого понятия не существовало - были строптивцы, возмутители спокойствия и не более того. Аввакум был желанным гостем в домах московской знати. Многие становились его духовными сыновьями и дочерьми. Умный и тонкий психолог, отличный рассказчик, протопоп притягивал к себе людей как магнит. Так он сразу сблизился с боярыней Феодосьей Прокопьевной Морозовой и ее сестрой княгиней Евдокией Прокопьевной Урусовой. Обе были дочерьми окольничьего П. Ф. Соковнина, близкого родственника и дворецкого царицы. Феодосью рано выдали замуж за Глеба Ивановича Морозова, брата царского "дядьки и пестуна", а потом всесильного временщика Бориса Ивановича Морозова. Рано же овдовев, она по-прежнему занимала высокое место при царице Марии Ильиничне, была ее ближней боярыней и подругой. И Соковнины и Морозовы имели сказочно большое состояние.

Женщина экзальтированная, она тянулась к славному сибирскому мученику и самозабвенно служила его делу. Свой дом она превратила в подобие монастыря, наполнила его монахинями, нищими, юродивыми, которые, имея доступ в любой московский дом, усердно помогали Аввакуму настраивать общественное мнение.

Морозова жила без мужской ласки. Нервная любовь к единственному сыну и лихорадочная деятельность в защиту старины стали смыслом ее существования. Современным романистам, заглядывающим в XVII век, всегда соблазнительно бывает внести в отношения Феодосии и Аввакума некий романтический оттенок, а то и намекнуть на возможность близости между ними. Поводом к тому может быть имеющееся в делах XVII века неподтвержденное обвинение в том, что, водясь с протопопом Аввакумом, боярыня Морозова будто бы "робят родит".

- Вдова я молодая,-говорила она Аввакуму. - Хочу тело свое умучить постом и жаждою...

У своей духовной дочери Аввакум "не выходя жил во дворе". Часто бывал он и у родственницы царицы - боярыни Анны Петровны Милославской, внучки знаменитого князя Димитрия Пожарского. К Федору Михайловичу Ртищеву за Боровицкие ворота он ходил "браниться с отступниками". Кстати, Феодосья Морозова была двоюродной сестрой начальника приказа Большого Дворца Ртищева, а ученый старовер Спиридон Потемкин - его дядей по магери.

Ртищев, как мы уже говорили, покровительствовал украинским монахам и стоял за новшества, но не забывал и ревнителей старины. Он любил слушать их оживленные продолжительные споры. Даже не углубляясь в догматическое существо споров, можно представить себе, как темпераментно Аввакум состязался в красноречии со своим земляком архиепископом Иларионом, царским духовником

Лукьяном, Епифанием Славинецким, Симеоном Полоцким...

С Симеоном, "Семенкой-чернецом", Аввакум познакомился на приеме у царя тотчас по приезде из Сибири. "Видев он ко мне царевы приятные слова, - писал Аввакум, - прискочил ко мне и лизал меня. И я ему сказал:

- Откуда ты, батюшка? - Он же ответил:

- Я, отеченька, из Киева.

Я вижу, похож он на римлянина (католика. - Д. Ж.). У Федора Ртищева с ним в палате считалися..."

"Счеты" они с Симеоном сводили до полного изнеможения и расходились "как пьяные".

40

Однажды Аввакум пришел на свой двор от Ртищева "зело печален, так как в дому у него шумел много о вере и законе". И застал у себя непорядок - Настасья Марковна побранилась с вдовой Фетиньей, жившей в семье Аввакума. Еще не остывший от споров, он сгоряча побил обеих. "Да и всегда такой я, окаянный, сердит, драться лихой".

А в то время в избе у Аввакума жил, прикованный к стене, буйнопомешанный Филипп. На Руси к помешанным отношение было боязливо-почтительное. Считалось, что в буйных вселялись бесы, и лечили их не врачи, а священники и монахи. Таких "бешеных" в "Житии" у Аввакума можно насчитать с десяток. Он держал их на цепи и пользовал молитвой и уговорами. Ухаживал за Филиппом юродивый Федор, которого Аввакум вывез из Великого Устюга.

Юродивые, "блаженные" отказывались от мирских благ, но жили в миру, отличаясь истовостью веры и буквальным соблюдением евангельских заповедей. Их нечувствительность к холоду и голоду, обостренная прозорливость и другие способности, несвойственные обыкновенным людям, производили впечатление чуда. Юродивые почитались и в народе и во дворцах. Пользуясь народным покровительст- вом, они бесстрашно говорили с царями и боярами. Аввакум умел так привязывать к себе "блаженных", что они становились самыми яростными защитниками его дела, шли за него на костер и на виселицу. Такая судьба ждала и Афанасия, жившего в доме у Морозовой, и Киприана, и Федора, переписывавшего те места из книг, которые подбирал Аввакум для своей полемики с никонианами. Возвратимся на первое, как говаривал Аввакум. "Бешаной" Филипп, встревоженный ссорой протопопа с домашними, пришел в неистовство, рвал цепь и дико кричал. Женщины и дети перепугались. Аввакум, которого уже охватило раскаяние за то, что он "оскорбил гораздо" Настасью Марковну, пошел укрощать помешанного. Обычно протопоп легко справлялся с ним, но на этот раз, угнетенный сознанием вины, он даже не стал бороться с Филиппом, когда тот принялся бить и терзать его, приговаривая:

- Попал ты мне в руки! Не боюсь я тебя!

Наконец Филипп отбросил Аввакума. Полежав немного, протопоп "с совестью собрался", нашел жену и поклонился ей в ноги.

-Настасья Марковна, прости меня, грешного! - со слезами на глазах просил Аввакум. И Настасья Марковна, тоже поклонившись, простила мужа. Просил прощенья он и у Фетиньи.

Однако совесть его все была неспокойна. Русский человек, если он в ладу с собственной совестью, необорим. Он может быть и жестоким во имя дела, к которому прикипел душой. Но стоит ему почувствовать вину, душевный разлад, как угрызения совести начинают опустошать его, заставляют искать наказания и даже гибели.

Несмотря на прощение, Аввакум чувствовал себя несчастным. Совесть его успокоилась только тогда, когда он лег посреди горницы и заставил всякого-жену, детей, человек с двадцать--стегать его плетью "по окаянной спине". И когда каждый со слезами отпускал ему по пять ударов, Аввакум приговаривал:

- А кто бить меня не станет, тот не получит со мною места в царствии небесном!

За себя был совершенно уверен. И с этой верой в свое избранничество он снова писал, говорил, сплачивал своих сторонников, вербовал новых... Трудно даже перечислить все то, что написал и сделал Аввакум за свое короткое пребывание в Москве в 1664 году.

И надо сказать, что никто не стеснял его свободы. В церкви было шатание, а царь пока предпочитал действовать уговорами. О широте этой свободы говорит хотя бы то, что многочисленные приверженцы старых обрядов созы- вали свои соборы. Так, среди участников одного из соборов мы встречаем и знакомые нам имена Аввакума, Спиридона Потемкина, попа Лазаря, вернувшегося из Тобольска, юродивого Афанасия, ставшего иноком Авраамием... Это был уже настоящий раскол. И рассуждали-то они о том, следует ли перекрещивать переходящих от никониан в старую веру.

Вскоре церковные власти явственно ощутили, что Аввакум "своим учением прихожан отлучил многих". Церкви стали пустовать. По отношению к попам многие вели себя дерзко. Сторож Благовещенского собора Андрей Самойлов, например, "называл митрополита и архиепископов проклятыми и бранил их матерны". Долго так продолжаться не могло. Церковные власти, "как козлы, пырскать стали" на Аввакума, а потом лопнуло терпение и самого царя Алексея Михайловича. У царя уже была договоренность с восточными патриархами о лишении Никона патриаршьего сана. Кому быть новым патриархом? Аввакум не мог оставаться в стороне от столь важного дела. И он составил челобит- ную, которая до нас не дошла. Как некогда Стефан Вонифатьев с ревнителями благочестия рекомендовали через царя патриарху Иосифу "кто в какие владыки годятся", так и теперь Аввакум перечислил людей, способных, по его мне- нию, занять патриарший престол. Что это были за люди, можно судить хотя бы по предложенному протопопом Никанору, будущему руководителю Соловецкого восстания.

Увы, времена царского послушания ушли вместе с его молодостью. Да и получить аудиенцию было нелегко. В своей первой челобитной Аввакум просил царя "наедине светоносное лицо твое зрети", но мы знаем только о том, что Алексей Михайлович принимал его вместе с другими, и о разговоре с глазу на глаз нет нигде и намека.

Аввакум всегда и всюду старался подчеркнуть непринужденность своих отношений с царем, в письмах называл его просто Михайловичем, а тут он сказался занемогшим и послал с челобитной к царю своего верного юродивого Федора.

Юродивый не стал раздумывать и ринулся к проезжавшему в карете царю напролом, расталкивая стражу. Царь протянул было руку, но в тесноте людской не достал письма. Стрельцы схватили Федора и посадили его в карауль- ное помещение, что было под Красным крыльцом царского дворца. Обнаруженное при нем письмо все-таки попало к царю.

Федора отпустили, но вскоре он подошел к царю в церкви и "учал юродством шаловать", то есть кликушествовать, выкрикивая обвинения, которые слышал от Аввакума. Алексей Михайлович просто отослал Федора домой, но тот сказал Аввакуму, будто его зовет царь. Аввакум пришел и поклонился, царь тоже ему поклонился. Наступило неловкое молчанье. "Да так и разошлись; с тех мест и дружбы только: он на меня за письмо кручинен стал..." А юродивого царь велел отослать в Чудов монастырь, где его заковали в цепи...

Челобитная была подана 22 августа, и, видно, в ней Аввакум "наворчал" столько, что царь уже не мог стерпеть... Впрочем, именно в этот день архимандрит Чудова монастыря Павел был поставлен митрополитом сарским и подонским, а так как его резиденция была в Крутицком подворье, то, по традиции, он назывался крутицким митрополитом. Павел был знатоком польского и латинского языков и ярым приверженцем реформы. Жестокого и решительного, его не раз назначали местоблюстителем патриаршьего престола. Именно ему поручили готовить собор и осуждение Никона. Это могло означать только одно-царь решил покончить с шатаниями, и можно представить себе, какое впечатление на него произвело "моленейцо" Аввакума о смене иерархов.

Уже через неделю, 29 августа, Аввакума с семьей сослали на дальний Север, в заполярный город Пустозерск. Ехало всего двенадцать человек, а провожал их известный своей дерзостью сторож Благовещенского собора Андрей Самойлов. По дороге разболелись малые дети Аввакума, и с разрешения двинского воеводы князя Щербатова семья больше месяца прожила в Холмогорах. Недели с четыре пробыл у них и Самойлов. Вероятно, с ним Аввакум отправил царю письмо. Приближалась студеная пора, и он боялся, как бы нездоровые ребятишки не перемерли во время трудного пути, который предстояло проделать на оленях. Да и Настасья Марковна опять была на сносях.

Аввакум напомнил Алексею Михайловичу о прошлых своих мучениях, о том, что у него в Даурии умерло два малолетних сына, и просил оставить его в Холмогорах.

Это письмо 21 ноября отдал царю в Москве юродивый Киприан, один из духовных сыновей Аввакума.

Хлопотал за него и Неронов. Дьякон Федор тоже подал челобитную об освобождении Аввакума царскому духовнику Лукьяну, "и он в глаза бросил с яростию великою"... Дьякона Федора арестовали. А следом суздальского попа Никиту Пустосвята и других. И всех выслали на Север. После чистки Москвы пришла очередь для карательных экспедиций в северные и восточные провинции государства. Полковник Лопухин схватил "лесных старцев". Воспитанника Сорбонны Вавилу сожгли. Лопухин прочесал Керженец и Среднее Поволжье. Севернее действовал полковник Артамон Матвеев...

41

Аввакум с семьей добрались только до Мезени да там и остались. Это было в декабре 1664 года. Мезенский воевода Алексей Христофорович Цехановицкий не мог отправить их дальше, в Пустозерский острог, так как местные крестьяне учинили бунт и отказались везти ссыльных и стражников. В январе 1665 года Аввакум писал царю: "А корму мне твоего, государева, из казны не идет, терплю всякую нужду... Не вели нас, двенатцети человек, поморить безгодною смертию с голоду и без одежды, и вели, государь, нам из своей государевой казны давать корм по своему государеву разсмотрению, хотя по алтыну в день на человека, чем бы нам в сих безхлебных странах быть сытым". О разрешении тратить казенные средства на прокорм семьи Аввакума просил и Цехановицкий.

И хоть писал протопоп жалостные письма, в правоте своей у него сомнений не было. По пути во всех городах он произносил проповеди, "пестрообразных зверей обличал".

Аввакум поселился в большой слободе, что была основана в устье реки Мезени в середине XVI века новгородским боярином Окладниковым и славилась своими крещенскими ярмарками. Правда, ко времени ссылки Аввакума торговля на Мезени стала хиреть, поскольку царь, заботясь о развитии Архангельска, запретил иностранным кораблям "приставать и торговать с немцы русским людем никому не давати, а велеть итти кораблем к Архангельску городу к корабельной пристани...".

На Мезени Аввакум обзавелся избой, промышлял рыбу и служил в церкви. По преданию, сохранившемуся в тех краях, голос у него был настолько мощный, что слова, произнесенные им во время обедни, долетали до другого конца слободы.

Настасья Марковна родила ему здесь еще одного Сына - Афанасия.

Сидя у самого Белого моря, Аввакум не порывал связи с Москвой ни на месяц. В посылаемых с гонцами или оказией письмах москвичи пеняли Аввакуму на его неосторожное поведение в Москве, повлекшее за собой разгром спло- тившихся было противников церковной реформы. Он и сам признавал, что оказался негибким политиком, что "гной расшевелил и еретиков раздразнил", но молчать отказывался - "если нам умолчать, то камни возопят".

В Окладниковой слободе Аввакум стал свидетелем и действующим лицом драмы, которая теперь кажется совершенно дикой. Но для суеверного люда XVII века она была характерна и потому подробно описана в "Житии".

Аввакум часто бывал гостем местного воеводы Алексея Цехановицкого. Ясновельможного пана и доброго католика превратности войны привели в Москву и заставили принять православие. Но пан втайне проклинал "схизматиков" и держался римско-католической веры. А жена его Ядвига, ставшая на Руси Евдокией, прониклась православным духом. "Грамоте умела, панья разумная была, про- клинала зело усердно римскую веру",- вспоминал Аввакум, не оставлявший заботами свою новую духовную дочь.

Навсегда запомнились Аввакуму последние дни этой несчастной полячки. Обрушилась на нее послеродовая горячка, металась пани Цехановицкая в бреду и, едва придя в себя, решила исповедаться Аввакуму:

- Все из-за мужа, батюшко, наказует меня бог, - говорила она. - Втайне он держит римскую веру... Слава Христу, что избавил меня от нее... Русская вера как солнце сияет против всех вер... Но и вы грешите, разделяясь. Худы затеи новые и мрачны зело: умри ты, за что стоишь, и меня научи, как умереть... Причасти меня... Сказали мне - ныне или завтра умру... Помилуй, батенько, миленький мой!..

Она села на постели и, рыдая и дрожа, ухватилась за Аввакума. Он уложил ее в постель. Разум ее снова помутился. Евдокия показывала рукой куда-то в угол и кричала: - Отченько мой, вот черти пришли... взять меня хотят!.. Протопоп усиленно кадил и брызгал кругом водой. В руках у больной оказался крючок из согнутой булавки. Она кричала, что этим крючком вынула свою душу и отдала ее чертям. Бред ее Аввакум принимал всерьез, но на всякий случай справился у служанок, не они ли дали булавку безумной.

Воевода Цехановицкий сделал попытку спасти не душу, а тело жены. Как только Аввакум ушел, он дал ей напиток, приготовленный каким-то местным знахарем,- пиво, сваренное с целебными кореньями. Но у нее снова начался

припадок. Аввакум, которому сообщили об этом, прибежал и стал бранить пана. Они поругались, и протопоп, забрав Настасью Марковну, сидевшую у постели больной, покинул дом воеводы.

На другой день Цехановицкий прислал за Аввакумом, Евдокия в безумии своем в кровь избилась об пол и стены.

- Из-за мужа меня мучат бесы, из-за веры его! Не муж он мне! - кричала она.

Пан Цехановицкий сгоряча ударил ее .по щеке и тотчас устыдился своего поступка. Аввакум велел ему выйти из избы, а потом причастил больную. Измученная женщина затихла, вздохнула и скончалась.

Аввакум похоронил ее не у церкви в Окладниковой слободе, где жили Цехановицкие и Петровы, а на берегу Мезени. Здесь в дни короткого северного лета, под незаходящим полярным солнцем некогда любила сидеть пани Це- хановицкая. В туманной дали за широкой неспокойной черной водой чудились ей иная жизнь и теплые края...

Полтора года прожил Аввакум на Мезени. И если до ссылки он действовал, а власти нерешительно наблюдали за ним, то теперь в Москве времени не теряли...

42

В тот год, когда Аввакума снова отправили в ссылку в ночь с 17 на 18 декабря к московской заставе подъехал санный поезд.

- Кто едет?-закричали сторожа. - Власти Савина монастыря.

Поезд направился к Кремлю, а там и к Успенскому собору. Служили заутреню. Вдруг загремели и растворились двери. Вошла толпа монахов, за ними внесли крест, а за крестом явился патриарх Никон и стал на патриаршем месте. Раздался знакомый повелительный голос, которого давно было не слыхать в Успенском соборе. - Перестаньте читать!

Монахи Воскресенского монастыря, приехавшие с Ни коном, запели по-гречески "Исполаэти деспота", славя владыку. Патриарх подозвал под благословение ростовского митрополита Иону.

- Поди,-сказал он, - возвести великому государю о моем приходе. "Немедленно забегали огни во дворце,- подробно опи сывал это событие историк С. М. Соловьев, - отправились посланцы за архиереями и комнатными боярами; шум, смятение, точно пришла весть, что татары или поляки под Москвею; архиереи, бояре перемешались, все спешило вверх по лестнице... Царь, в сильном волнении, объявил им новость; бояре начали кричать, архиереи, качая головами, повторяли: "Ах, господи, ах, господи!"

Очень скоро к Никону явились посланные бояре и сказали ему:

- Ты оставил патриарший престол самовольно, обещался вперед в патриархах не быть, съехал жить в монастырь, и об этом написано уже к вселенским патриархам. А теперь ты для чего в Москву приехал и в соборную церковь вошел без ведома великого государя и без совета всего освященного собора? Ступай в монастырь по-прежнему.

Не так просто было спорить с Никоном, требовавшим свидания с государем или хотя бы передачи царю письма...

И когда в третий раз пришли к нему крутицкий митрополит Павел с боярами и возвестили неизменность царской воли, то Никон покорился.

Приложившись к образам, он взял посох Петра митрополита, служивший традиционным отличием патриаршего сана, и пошел к дверям. - Оставь посох,-сказали ему.

- Отнимите силою,- ответил Никон и вышел из собора.

Еще не кончилась эта тревожная ночь, и в предрассветном небе горела хвостатая комета. Садясь в сани Никон отряхнул ноги и сказал евангельскими словами:

- А если кто не примет вас и не послушает слов ваших, то, выходя из дома или из города того, отрясите прах от ног ваших.

Стрелецкий полковник, приставленный к нему в провожатые, не замедлил ввернуть:

- А мы этот прах подметем!

- Да разметет господь бог вас той божественной метлой, - ответил Никон, показав на комету.

Еще не доехал Никон до Воскресенского монастыря, а заставили его таки отдать посох. На просьбу же увидеть в Москве царя ответили:

- Великий государь указал тебе сказать: из-за мирской многой молвы ехать тебе теперь в Москву непристой но, потому что в народе теперь молва многая о разность в церковной службе и печатных книгах... Так из-за всенародной молвы и смятения изволь теперь ехать назад... пока будет об этом собор в Москве, и к собору приедут вселенские патриархи и власти; в то время тебе дадут знать, чтоб и ты приезжал на собор, а на соборе великий госу- дарь станет говорить обо всем...

А прискакали к Никону верхами и вели переговоры с ним митрополит Павел крутицкий, чудовский архимандрит Иоаким, окольничий Родион Стрешнев и дьяк Алмаз ИваНов - все люди новые, сильные и жестокие, царю преданные. Суровый Иоаким, бывший воин и будущий патриарх, ответил как-то царю:

- Я, государь, не знаю ни старой веры, ни новой, а готов делать все, что велят начальники, и слушать их во всем.

На военный лад строит новую церковь царь Алексей Михайлович, подбирает архиереев, что военачальников. Таков и Павел крутицкий. Никон ему сказал тогда:

- Тебя я знал в попах, а в митрополитах не знаю; кто тебя в митрополиты поставил-не ведаю...

Знал Никон, кто поставил Павла. Был у царя помощник грек Паисий Лигарид, выдававший себя за митрополита Газы. Ох, и извилистый же путь привел Лигарида в богатую Москву. Он учился в иезуитской коллегии. Перейдя в православие, ловкий мошенник добился кафедры в Газе, но продолжал вымогать жалованье у католической конгрегации Пропаганды. Патриарх Паисий проклял Лигарида и лишил кафедры. Тогда Лигарид оказался в Москве с подложными документами. Выпрашивал у царя большие деньги якобы на нужды своей епархии, спекулировал соболями и драгоценными камнями, устраивал за деньги разводы, занимался маклерством, писал доносы... Не было подлости, на которую не был бы способен этот достойный выученик иезуитов. Царь знал про все его дела и... прощал. Нужен, очень нужен был ему Паисий Лигарид и для поставления архиереев, и для подготовки собора, и для борьбы с приверженцами старины, и для борьбы с Никоном...

А ведь не кто иной, как Никон, пригрел сперва Лигарида, о котором потом писал в грамоте к вселенским патриархам, перехваченной царскими людьми: "Главный враг мой у царя - это Паисий Лигарид; царь его слушает и как пророка божия почитает..." В России не знали, что авантюрист не имеет права поставления новых епископов, а когда узнали, то сам царь просил за него перед александрийским патриархом Паисием. Хороши были и другие восточные священнослужители, осевшие в Москве. Дьякон Мелетий, пробавлявшийся ростовщичеством. Дьякон Агафангел - виноторговец, пивовар и содержатель игорных притонов, проигравший раз все деньги и одежду и ограбивший соседа священника. Архимандрит Дионисий, которого Аввакум не без оснований об- винял в содомском грехе, чинимом даже в церкви...

Хитрые, наглые, жадные до денег люди, отвергнутые у себя на родине, все они стали ценными агентами царя Алексея Михайловича в переговорах со вселенскими патриархами и в подготовке большого собора. Попытка Никона самовольно вернуться на престол, всероссийская пропаганда Аввакума и его единомышленников заставляла торопиться царя, хотевшего опереться на решение собора и на авторитет вселенских патриархов.

Патриархи Дионисий константинопольский и Нектарий иерусалимский уклонились от поездки в Москву. Согласились Макарий антиохийский и Паисий александрийский. Они были беднее и потому покладистей.

Ехали они не через Европу, где шла война, а азиатским путем, через Астрахань. Денег на дорогу им не жалелиодних лошадей под патриархами и их свитой было пятьсот. Мелетий Грек, провожавший владык по указу царя, был учтив до приторности, говорил о бывшем патриархе Никоне, но подробности таил...

43

А в Москве тем временем идет лихорадочная работа. Царь тщательно готовится, сам составляет программу собора, сам отбирает его участников. И как ни просит старец Григорий, никто из мирян и белого духовенства, ни один защитник старой традиции на собор не попадет.

Но их велено привезти из мест ссылки. Это было в феврале 1666 года. Одновременно царь вызывает поодиночке всех участников собора и предлагает им ответить письменно на три вопроса. Вот существо их:

1. Имеют ли право восточные патриархи решать дела русской православной церкви?

2. Достоверны ли печатные греческие книги?

3. Правильны ли решения собора 1654 года (когда Никон начал пересмотр книг)?

Видя грозную решительность царя, отрицательных ответов не дал никто. Правка книг, трехперстие и другие обряды признавались правильными.

Алексея Михайловича теперь не узнать. Выжидание кончилось. Действует расчетливый политик, вместе со своими расторопными помощниками заранее определивший ход событий. Никон только успевает оправдываться, исписывая горы бумаги. Исход его дела ясен, обвинение разработано подробно и убедительно. Царя больше волнует другая сторона, противники Никона. С этими спорить труднее. Надо уговорить, пригрозить... и лишь в крайнем случае вывести их на собор.

Странным кажется положение царя, как бы вынужденного защищать дело своего врага. Но царю оно странным не казалось. Дело было его, царское. И оно должно жить независимо от того, кто сидел или будет сидеть на патриар- шем престоле. Противники нововведений уже понимали это.

Многие из мятежников покаялись до собора и были разосланы в разные монастыри. Упорствовали четверо.

Первый из них, благовещенский дьякон Федор, сидел на дворе у митрополита крутицкого "Павла краснощекого". Федор приготовил для собора письменную память, в которой сличил тексты разных изданий никоновских книг. В них и то многое не сходилось. Как можно верить таким книгам? Митрополит Павел уговаривал его. Пусть Федор поймет царя. Алексей Михайлович не хочет раздора ни в церкви, ни в стране. Вот и он, Павел, не отрицает старого благочестия, но воля царя для него-закон, и он исполнит ее во что бы то ни стало.

Политические соображения митрополита не тронули Федора, и он осудил Павла решительно и дерзко:

- Надо угождать Христу, а не тленному царю!.. Хочешь быть на виду, оттого и стараешься...

На том и кончились "ласковые" увещевания. Посадили Федора на цепь.

Писал Федор о старых служебниках, что они "не с мордовских, не с черемисских и не с латинских переложены, а напечатаны в старину с греческих древних письменных, переведены в добрые времена, до взятия Царьграда и за много лет до истребления римлянами греческих книг..." Он предлагал царю перечесть повесть о Белом Клобуке и вспомнить о славе третьего Рима.

Ему вторил Никита Добрынин Пустосвят, который тоже привез подробный разбор изданий Никона. Его книгой занялись отдельно Симеон Полоцкий и Паисий Лигарид. Никита повторял слова инока Филофея о третьем Риме, о "великой России", а о греческих патриархах отзывался "нехорошо". На Никона он "отрыгал хулы и клеветания", как на принявшего "зловерие жидовское" от "ведомого вора... Арсения чернеца".

Подавал челобитные и поп Лазарь, готовивший свиток под названием "Роспись вкратце нововведенным церковным раздорам".

Четвертого, Аввакума, привезли в Москву 1 марта 1666 года. С ним приехали сыновья Иван и Прокопий. Настасья Марковна с меньшими детьми осталась на Мезени.

Аввакум тоже попал в Крутицы к краснощекому здоровяку митрополиту Павлу. Павлик, как его называл протопоп, не стеснял свободы Аввакума. Беспрепятственно разгуливал он по Москве. Две ночи провел в "несытных" разговорах с Феодосьей Морозовой. Они клялись друг другу "пострадать за истину".

- Смерть примем, а друг друга не выдадим... Дни проходили в спорах с Павлом крутицким. Этот матерщинник, скорый на расправу человек, следовал указанию царя во что бы то ни стало уговорить протопопа. Терпеливо втолковывал он упрямцу, что ему следует примириться с царской волей, говорил о высшей государственной необходимости. Но доводы его не трогали Аввакума, и совсем по-иному понимал он высшую государственную необходимость. Эрудиции Павла он противопоставлял свою начитанность.

Уговаривал его и рязанский архиепископ Иларион, что некогда был попом в Лыскове, игуменом в Макарьеве и другом Аввакума. Теперь он ходил в ближних советниках царя. Обходительный, пронырливый и благообразный Иларион давно уже понял, что нужно Алексею Михайловичу, и являл собой новый тип князя церкви. Он учился у архимандрита Дионисия греческому языку и греческим нестрогим нравам. Светские замашки Илариона дали потом Аввакуму обильную пищу для мастерской сатиры. "Друг мой Иларион, епископ рязанской! Видишь ли, как Мелхиседек жил? На вороных в каретах не тешился, ездя! Да еще был царской породы. А ты кто? Вспомяни-тко, Яковлевич, попенок! В карету сядет, что пузырь на воде, сидя на подушке, расчесав волосы, что девка, да едет, выставя рожу, по площади, чтобы черницы-ворухи-униатки любили..." Видно, досталось Илариону от ядовитого Аввакума в эту встречу, потому что возненавидел он протопопа лютой ненавистью.

Аввакуму первому надоели томительные пререкания. Он демонстративно явился в Успенский собор и "стал пред митрополитом Павликом".

Нигде нет внятного сообщения, о чем говорил протопоп, обрекавший себя на муку. Прошло всего пять дней вольной жизни, а потом снова отъезд. 9 марта он уже сидит на цепи в Пафнутьевом монастыре у города Боровска, в девяноста верстах от Москвы.

44

Причудливо вьется Протва среди сосновых боров там, где поселился в XV веке внук ханского баскака инок Пафнутий. Потомок татар стал хранителем заветов Сергия Радонежского, положившего все свои силы на объединение России, избавление ее от татарского ига. Одним из учеников его был знаменитый писатель и политик Иосиф Волоцкий. Монастырь быстро окреп. И в наше время поражают величием пятиглавый собор Рождества богородицы, стены и башни монастыря, построенные, по некоторым предположениям, гениальным Федором Савельевым Конем. Богат был монастырь. Один боярин Андрей Клешнин внес сюда все свое громадное состояние. Левкий Схимник - так его назвали в монастыре - скрывался от глаз людских, замаливал тяжкий грех... В 1610 году двое воевод-изменников открыли ворота Тушинскому вору. Воевода Волконский бился до последней минуты и был зарублен у стены собора. В этом бою погибло 12 тысяч человек... И вновь история коснулась крылом Пафнутьева монастыря...

Игумен Парфений получил от митрополита Павла распоряжение сломить волю Аввакума. То его держали на цепи в "темной палатке", то "вольно". И уговаривали. Приезжали уговаривать из Москвы.

- Долго ли тебе мучить нас? Соединись с нами, Аввакумушко!

Видно, мир с ним очень был нужен царю. Политика кнута и пряника не помогала. Аввакум отправил в Москву с приезжавшим нарочно в Боровск ярославским дьяконом Козмой письмо "с бранью с большою". Этот Козма вел очень странную игру, похожую на провокацию. "Не знаю какого духа человек",-сказал о нем Аввакум. При всех он уговаривал протопопа, а наедине ободрял;

- Не отступай от старого благочестия!.. Не гляди на нас, что погибаем мы!

- А сам что же ты? - наверно, спросил Аввакум. - Мне нельзя. Никон опутал меня...

В Москве события развивались своим чередом. Готовясь к приезду вселенских патриархов, русские епископы 29 апреля сошлись на собор. Открыли его речами царь и митрополит Питирим. Тревожные известия о росте раскола, о народных волнениях, грозивших перерасти в религиозную войну, требовали, чтобы собор прежде всего занялся идеологами и вождями недовольных.

Царь инстинктивно чувствовал опасность Аввакумова упорства и поступал как государственный деятель, хотя так до конца и не мог подавить в себе тщательно скрываемого чувства восхищения перед личностью Аввакума.

Митрополит Павел приказал срочно доставить протопопа на собор. 12 мая ему дали старую лошадь и в сопровождении пристава он поспешил к Москве. Путь в девяносто верст был проделан в один день. Пристав требовал хо- ду и ходу и сам нахлестывал лошадь Аввакума по крупу. Измученная кляча спотыкалась и валилась в грязь, и протопоп летел через ее голову наземь. Еле живой он дотащился до Москвы глубокой ночью, а утром уже его ждали в крестовой палате иерархи русской церкви.

И снова Павел крутицкий и Иларион рязанский пытаются уговорить и переспорить Аввакума. Но где там! Он им "столько напел, сколько надобе". Павел не выдержал, облаял Аввакума и послал его к черту. А митрополит Питирим, как "красная девка, никшнет-только вздыхает".

Не добившись покаяния, собор постановил лишить его сана и отлучить от церкви. Из крестовой палаты Аввакума провели в Успенский собор. Там уже ждал конца литургии дьякон Федор, тоже осужденный собором. Лазаря на собор не привезли, через несколько дней его осудили заочно. Никиту Добрынина Пустосвята расстригли двумя днями раньше.

Аввакуму отрезали бороду, "оборвали, что собаки, один хохол оставили, что у поляка, на лбу". Потом предали анафеме. Проклинаемые тут же прокляли отлучавших. "Зело было мятежно в обедню ту..." 13 мая 1666 года. Из собора расстриженных отвели на патриарший двор. В Москве началось брожение. Духовная казнь Аввакума возмутила многих. Даже у царя с царицей случилось "нестроение". Марья Ильинична, которой Морозова и другие боярыни все уши прожужжали про Аввакума, стала дуться на царя...

Видно, возмущение в Москве было сильное - отлученную троицу не посмели вывезти из Кремля средь бела дня. В полночь Аввакума вывели к спальному крыльцу, где стрелецкий голова, дежурный начальник царской стражи, удостоверясь, кто перед ним, велел вывести протопопа потайными воротами к Москве-реке. Там его ждал не кто иной, как сам Дементий Башмаков, дьяк страшного При- каза тайных дел, человек, знавший подноготную всех видных людей в Русском государстве. Башмаков подошел к Аввакуму и сказал:

- Протопоп, велел тебе государь сказать: не бойся ты никого, надейся на меня!

Протопоп! Как будто и не лишали сана. Что это было - проявление душевной сложности Алексея Михайловича или тонкая психологическая игра? Авва" кум предположил второе.

- Челом бью на его жалование, - сказал он и не без иронии.- Какая он надежа мне? Надежа моя Христос!

Аввакума повели через мост за реку. Там его посадили на телегу, которую тотчас плотно окружили конные стрельцы под началом полуголовы Салова.

Телега медленно подвигалась в сторону Коломенского, но не по дороге, а стороной, по берегу Москвы-реки, болотами, чтобы не попасться кому-нибудь на глаза. Впереди Аввакум увидел такую же телегу и стрельцов. Это везли Федора. Вскоре стало понятно, куда везут. В старинный Николо-Угрешский монастырь, построенный, по преданию, Дмитрием Донским в память победы над татарами.

"На Угрешу привезли в восьмом часу,- писал своим Федор.-И как привезли к монастырю нас, взяли отца Аввакума два стрельца под руки, обвили голову ему епанчей и повели в монастырь боковыми воротами, что от рощи. При виде этого я пришел в ужас и подумал, как помню: в пропасть глубокую хотят нас сажать на смерть; начал (мысленно.-Д. Ж.) прощаться с женой и чадами и со всеми вами верными. И увели Аввакума; не знал я, куда его дели. Пришел полуголова и велел стрельцам взять меня так же, а голову мою рогожею покрыть... Посадили меня в башню пустую, а бойницы замазали и двери заперли". Сюда привезли и Никиту Добрынина Пустосвята. В конце концов в Москве узнали, где заключенные. Аввакум написал письмо обугленной лучинкой и даже сумел переправить его своим на Мезень, хотя к нему не пустили ни сыновей, ни князя Ивана Воротынского, сулившего двадцати стрельцам-охранникам "денег громаду".

"У Николы на Угреше сижю в темной палате, весь обран и пояс снят... Иногда есть дают хлеб, а иногда и щи. Дети бедные к монастырю приезжают, да получить меня не могут..."

Дети протопопа Иван и Прокопий, а с ними и его пле" мянник Макар Козьмин, были схвачены в монастыре. Все трое говорили, что они племянники Аввакума. Их допрашивали несколько дней, пока Иван и Прокопий не сознались, что они сыновья Аввакума, что подходили к окну темницы ("под церковью в палатке"), что спрашивали отца о здоровье.

И он, утешая их, будто бы ответил: - Живите, не тужите.

Вряд ли во всем признались сыновья узника, отпущенные в конце концов на поруки.

Голодный режим, суровость стражи делали свое дело. Федор и Никита не выдержали, написали притворно покаянные письма, будто бы признали реформу. Их отправили в монастыри, где не было тюрем со строгим режимом. И они оттуда бежали. И снова были изловлены.

В Угрешах Аввакум остался один. Но и не думал сдаваться.

Однажды в монастырь заехал сам царь. Ему уже и дорогу к темнице приготовили, песочком посыпали. Царь подошел к двери, поохал, повздыхал, "постонал", но к узнику все-таки не вошел. Подозвав полуголову стрелецкого, порасспросил об Аввакуме и поехал домой. "Кажется...- писал Аввакум, - жаль ему меня". Знал протопоп и о царице, которая стояла за него, "миленькая; напоследок и от казни отпросила", когда царя "озлобили лукавые власти".

Третьего сентября Аввакума снова отправили в Пафнутьев монастырь со строгим наказом "беречь его накрепко с великим опасением, чтоб он с тюрьмы не ушел и дурна никакова б над собою не учинил, и чернил и бумаги ему не давать и никого к нему пускать не велеть, а корму давать как и прочим колодникам".

Сперва лекарь Никодим был добр к заключенному. Никодим тайком покуривал, на домре играл. Но как-то Аввакум попросил у Никодима позволения ради праздника на пороге посидеть, воздуха дохнуть, а тот жестоко отругал его, потом каялся, ухватившись за цепь, которой был скован Аввакум, и даже разрешил свидание с одним из сторонников протопопа юродивым Федором, спрашивавшим разрешения носить мирское платье, чтобы спастись от преследований. Одно время Аввакума держали в темнице, заложив кирпичами двери. В помещении стоял дым и отправлялись естественные надобности.

Приехал как-то в монастырь калужский дворянин Иван Богданович Камынин, зашел к Аввакуму и едва не задохнулся в клоаке, которой стала его тюрьма, накричал на келаря и, не спрашивая никого, кирпичи выломал, отвалил землю от окошек, отбил доски, и с тех пор у Аввакума воздух посвежее стал.

45

И пока он мучается, пока его уговаривают, пока воюет он с монастырскими властями и перетягивает многих на свою сторону, пока переписывается с Морозовой, в Москву прибыли два патриарха и начался большой собор.

У гостей Москвы были громкие титулы: "Кир Паисий  - папа и патриарх великого божия града Александрии и всей вселенной судия", "Кир Макарий - патриарх божня града великая Антиохии и всего востока". Так их называли в Москве. На родине патриархами их уже не считали. Турецкий султан лишил их престолов за оставление паствы без разрешения властей. На Востоке сочувствовали грекофилу Никону. Но жадность превозмогла "идейные соображения". Они привезли с собой много вина и табака, которым на Руси запрещали торговать под страхом смертной казни. Им же разрешили торговать и тем и другим. Уте- шение от потери престолов и угрызений совести патриархи нашли в богатых царских подарках - мехах и золоте. Впрочем, дипломаты Алексея Михайловича похлопотали и о возвращении им престолов.

Но 2 ноября 1666 года Москва встречала патриархов звоном колоколов и выспренними речами. Право их на участие в русском соборе было сомнительным. Но царь уже уладил это, получив подписи русских иерархов. Теперь он три часа просидел с гостями наедине и заручился их поддержкой.

Высоко подняв голову, вошел Никон в столовую избу, где заседал собор. Все встали, когда он начал читать молитву. Никон поклонился царю до земли трижды, а патриархам дважды и, не увидев особого места для себя, отказался сесть...

И тут царь сошел с трона и сказал: - От начала Московского государства соборной и апостольской церкви такого бесчестья не бывало, как учинил бывший патриарх Никон: по своей прихоти, самовольно, без нашего повеления и без соборного совета церковь оставил, патриаршества отрекся никем не гоним, и от этого ухода многие смуты и мятежи учинились, церковь вдовствует без пастыря девятый год...

И хотя собор судил Никона еще много дней, участь его была давно решена.

В одной из речей на соборе Алексей Михайлович припомнил, как Никон составил письмо с обращением к мощам Филиппа, как уговорил он царя просить прощения за "согрешения прадеда".

- Для чего он, Никон, такое бесчестье и укоризну блаженныя памяти великому государю царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Руси написал?

Будто бы и не было мечтаний и задушевных бесед в молодые годы. Один Никон виноват. Теперь даже намека на осуждение царской власти не потерпел бы Алексей Михайлович. Никон промолчал.

Двенадцатого декабря Иларион рязанский прочел длинную выписку из соборных деяний. Никон обвинялся в самовольном уходе с престола, в оскорблении царя, в смуте, в жестоком обращении с людьми... Любопытно, что припомнили ему и мучения противника реформы епископа коломенского Павла, которого Никон "предал на лютое биение; архиерей этот сошел с ума и погиб безвестно, зверями ли заеден, или в воде утонул...".

Патриарх антиохийский Макарий снял с Никона клобук и панагию и стал поучать, как смиренно ему жить надо в простых монахах.

- Знаю я и без вашего поучения, как мне жить, - сказал патриархам Никон. - А что вы клобук и панагию с меня сняли, то жемчуг с них разделите между собой, достанется вам жемчугу золотников по пяти и по шести, да золотых по десяти. Вы султанские невольники, бродяги, ходите всюду за милостынею, чтоб было чем заплатить дань султану...

Когда Никона отправляли в место заточения, в Ферапонтов Белозерский монастырь, царь прислал ему денег и шубу на дорогу. Тот не взял даров и не дал своего благословения царю и его семейству. А народ московский уже жалел и Никона, толпы набежали к Сретенке, но его повезли другой дорогой. И будут потом ходить слухи, будто Стенька Разин встретился с Никоном в монастыре и благословение от него получил, а потом видели якобы патриарха в обозе у мятежного казака...

Новым патриархом избрали во всем послушного царю Иоасафа. Но и то, чтобы власти церковные впредь не заносились, Паисий Лигарид выработал "правило", в котором нарушением закона считалось любое противление царской власти, "патриарху же быти послушлива царю". Так Тишайший постепенно сделал то, что не удавалось и Грозному царю.

Новый патриарх приступил к рассмотрению дел церковного раскола, и 13 мая 1667 года собор проклял дониконовские обряды.

46

К этому времени Аввакума уже привезли в Москву. На подворье Пафнутьева монастыря тотчас стали наведываться московские друзья Аввакума. Боярыня Морозова почти не выходила из его келий. Иногда с ней приходила Евдокия Урусова. Женщины кормили отощавшего узника роскошными обедами, а он их потчевал задушевной беседой. Время от времени Аввакума волокли в Чудов монастырь, где бравый архимандрит Иоаким и другие власти с ним "грызлись, что собаки".

Потеряв надежду переубедить Аввакума, 17 июня его доставили в крестовую палату, где заседал собор - два восточных патриарха и больше сорока русских епископов. Пожалуй, это был самый знаменательный день в жизни Аввакума. Как никогда, он был собран и уверен. А ведь уже не выдержали и покаялись перед этим грозным собором и его учитель Григорий Неронов, и соловецкий архимандрит Никанор, и Никита Добрынин Пустосвят...

Аввакум с презрением посматривал на русских иерархов, лебезивших, как лисы, перед восточными патриархами. Спор об обрядах был долгий. И наконец один из патриархов привел довод, казавшийся ему неотразимым:

- Почему ты упрямишься? Вся наша Палестина, и сербы, и румыны, и албанцы, и римляне, и ляхи,- все тремя перстами крестятся, один ты стоишь в своем упрямстве... Так не подобает!

- Вселенские учители! - отвечал Аввакум. - Рим давно упал и не встанет... И у вас православие пестро стало от насилия турецкого Магомета. Да и не удивительно, немощны вы стали. Впредь приезжайте к нам учиться: у нас, божиею благодатью, самодержавие...

Аввакум слушал, как переводит патриархам его слова толмач архимандрит Дионисий, и думал свое. Вот сидят "всей вселенной судия" и "патриарх всего востока", а плут Дионисий помыкает ими. Написал им, что старые русские обряды от невежества возникли, а они за ним и повторяют. А попробуй не повтори, он им сразу пригрозит: царь даров не даст и сошлет, как Максима Грека... Слушаются патриархи, как миленькие. Жалкие они, привыкли унижаться перед турками. А Русь, слава богу, самостоятельна-самодержавна, и православие до Никона было чисто и непорочно. Москва-третий Рим; на десятки тысяч верст расширилась держава; сам в ее концах бывал-три года надо ехать. Стоглавый собор при царе Иване повелел, как слагать персты, а на нем были и казанские чудотворцы, и соловецкий игумен Филипп, русские святые... Так и сказал Аввакум.

Патриархи задумались. И тут вскочили Павел и Иларион, только что за усердие в деле Никона осыпанный наградами.

- Глупы были и не смыслили наши русские святые! Неученые люди были! Грамоте не умели! Зачем им верить?..

Как?! Русских дураками зовут!.. Этого Аввакум стерпеть не мог. Слова из евангелия об беззаконных он завершил потоком брани. "Собаки, никониане, воры, другие немцы русские" - это еще не самые сильные ругательства, кото- рые он тогда употребил.

- Да нечего вас и слушать: только и знаете, что говорите, как продавать, да как покупать, как баб блудить, как ребят в алтаре за афедрон хватать!

Много чего творилось под сводами крестовой палаты, но такого еще не бывало. Степенные епископы кричали: -Возьми, возьми его! Всех нас обесчестил! Все сорок с лишним человек бросились на Аввакума, стали его толкать, бить. Дьяк патриаршего двора Калитин потащил его к выходу... - Постой, не бейте! - вскричал Аввакум.

Разъяренные епископы отпустили его.

- Денис,-сказал он толмачу, - говори патриархам: по апостолу Павлу, архиереям подобает быть преподобными, незлобивыми и прочая. А как же вы, убив человека, в церкви служить станете?

Это отрезвило собор, и все расселись по местам. Аввакум отошел к дверям и, видно сильно помятый отцами церкви, повалился на бок.

- Вы посидите, а я полежу, - съюродствовал он. Это развеселило иерархов.

- Дурак протопоп! - бросил кто-то. - Патриархов не почитает.

- Мы-уроды-дураки; вы в славе, а мы в бесчестии; вы сильны, а мы немощны, - ответил ему Аввакум, перефразируя слова апостола Павла... Спор продолжался, пока Аввакум не услышал: - Нечего нам больше говорить с тобою. Да и повели его сажать на цепь.

47

Под усиленной охраной Аввакума отвезли на Воробьевы горы. Там он встретился с еще двумя нераскаявшимися узниками. Первый был соловецкий старец Епифаний, ушедший из монастыря из-за никоновских реформ. Он долго жил отшельником на реке Суне, написал обличительную книгу и пришел в Москву "спасать" царя от никониан. Отныне они с Аввакумом, который станет его духовным сыном, не расстанутся до самой смерти, как и с другим узником, уже знакомым по Тобольску, попом Лазарем. Из Тобольска его отправили в Пустозерск, откуда и затребовали в Москву на церковный собор. Все трое потом "градскому суду преданы быша"... Лазарь собирался крепко поспорить на соборе, обличал мздоимство и разбойничьи ухватки "пастырей церковных", но ему много говорить не дали. Тогда он сделал предложение совсем в духе Стефана Пермского.

- Молю вас, - сказал он патриархам и всему собору,- повелите мне идти на судьбу божию в огонь, и если я сгорю, то правы новые книги. Если же не сгорю, то правы старые наши отеческие книги...

Патриархи тотчас заявили, что не имеют на это права. Русские иерархи тоже растерялись и положились на волю Царя... Алексей Михайлович так и не рискнул прибегнуть к "божьему суду"...

Аввакум вспоминал: "Поставили нас по розным дворам; Неотступно 20 человек стрельцов, да полуглова, да сотник, Над нами стояли, - берегли, жаловали, и по ночам с огнем сидели, и на двор срать провожали". И добавлял со всегдашней своей доброжелательностью ко всем, кто не был, по его мнению, сознательным носителем зла: "Прямые добрые стрельцы те люди... мучатся туды же, с нами возятся: нужница та каково прилучится, и они всяко, миленькие радеют".

А впрочем, как не порадеть, если узники такие знатные, что вся Москва о них говорит, если их из страха перед гневом народным то и дело перевозят с места на место то в Андреевский монастырь, то в Савину слободку, то в Угрескую обитель, если что ни день, их навещают и уговаривают самые именитые и близкие государю люди.

Царь то пришлет совсем уже сломленного старика Неронова Склонять Аввакума к покаянию, то грозного дьяка Дементия Башмакова - "шпынять". Опять увещевали его митрополиты Павел с Ларионом, архимандрит Иоаким и многие, многие другие... Вроде бы все - отлучили, прокляли, а продолжают его называть протопопом и ищут его благословения. Полтора месяца Алексей Михайлович еще питал надежду на примирение с упрямцем. Присылал людей с просьбой благословить его с царицей и детьми.
 
 


1 Толбузин оказался более удачливым. При нем эвенкский князь Гантимур, воевавший еще с Петром Бекетовым и ушедший в Китай, вернулся и принял русское подданство. Это вызвало оживленную переписку между воеводой и китайскими властями. Несмотря на малочисленность своего войска, даурские воеводы держали себя уверенно, а преемник Толбузина воевода Аршинский в 1670 году даже отправил в Пекин посольство, предлагая от своего имени китайскому императору принять русское подданство. Посольству были вручены подарки для русского царя и требование о выдаче Гантимура. Начался и массовый уход к русским бурят, находившихся до этого под монгольским владычеством.
...конец третьей части