...окончание повести Д.А. Жукова "Аввакум"(часть4).

Аввакум в ответах на предложенные ему вопросы писал, что царь православен, но книги "простою своею душою принял от Никона". Он тоже не терял надежды убедить царя. Вспоминалось ему, как в доброе старое время, когда он еще в Казанском соборе книги читал, пришел туда на праздник Алексей Михайлович крашеные яйца раздавать. Сын Аввакумов Иван совсем еще маленький был. Вышел он куда-то из церкви на улицу. Царь Ванюшку хорошо знал и послал брата Аввакумова сыскать ребенка. Долго стоял, ждал, покамест брат не привел мальчика. Царь ему руку дает целовать, а он видит, что не поп, и не целует, несмышленыш. Тогда царь погладил его по головке и два яйца дал. Мучитель царь, а ведь добр бывал.

Аввакум вздохнул и в очередном послании царю приписал благословение ему, царице и детям.

Когда узников взяли в Москву на Никольское подворье, комнатные люди царя то и дело ходили. Сам Артамон Матвеев, любимец царский, по два раза в день бывал. Однажды он привел с собой Симеона Полоцкого.

Воспитатель царевича большую силу взял. Членом собора он не был, но вмешивался в допросы и давал указания епископам. Уже Печатный двор и книгу его выпустил. "Жезл правления". Одни называли ее "чистым серебром", другие видели в ней одно "латинство". А была она направлена против сочинений Лазаря и Никиты.

С Аввакумом у Симеона получился такой крик, что узнику потом кусок в горло не полез от возбуждения. Напоследок Симеон сказал:

- Какая острота телесного ума! Да лихо упрямство.- И добавил, обратись к Матвееву: - А все оттого, что науке не учился.

Аввакум только сплюнул и опять свое. Артамон Матвеев начал грозить ему смертью.  - Смерть мужу покой есть, - сказал Аввакум. - Не грози мне смертью, не боюсь я телесной смерти...

Через несколько дней царь опять прислал Матвеева с( слезными просьбами. Аввакум смеялся:

- Не ищи в словопрении высокой науки...

Уходя, Матвеев не выдержал и сказал сквозь зубы:

- Нам с тобою не сообщно!

И в самом деле, ничего общего не было у Аввакума ни с Симеоном, ни с одним из первых русских "западников" Матвеевым, верившим в светское просвещение. Была б воля Матвеева, а не царская, он раздавил бы Аввакума и не оглянулся...

48

Только 26 августа царь подписал указ о ссылке в Пустозерск Аввакума, Епифания, Лазаря и Никифора. Последний был протопопом, его "за ослушанье и за непокоренье о крестном знамении" приказали взять в Симбирске восточные патриархи, когда еще ехали в Москву; в Пустозерске он вскоре умер.

На другой день Аввакума и Никифора отвезли в Братовщину, село, что на полпути в Троице-Сергиеву лавру, а Епифания с Лазарем повезли на Болотную площадь. Тут, напротив Кремля, за Москвой-рекой, палачи усадили их на скамьи и вырезали языки. Аввакума от этой казни спасло заступничество царицы. Все это совершалось скрытно и в страшной спешке.

Епифаний писал: "...ухватили нас, как звери лютые суровые, и помчали нас так же скоро, скоро. Мы же от болезней и ран горьких изнемогли, не можем бежать с ними, и они ухватили извозчика, и посадили нас на телегу и все-таки помчали нас скоро". Едва душу не вытрясли из истекавших кровью людей, пока тоже не привезли в Братовщину. Оттуда начался их скорбный путь в "место тундряное, студеное и безлесное", в заполярный Пустозерск...

Вез их сотник Федор Акишев с девятью стрельцами, и был у него строгий наказ - не пускать никого к узникам, не давать им обращаться к народу. Но на Печоре, в Усть- Цильме Аввакум, по преданию, из-за стрелецкого частоко- ла руку вверх взметнул "с крестом верным" и крикнул: - Этого держитесь, не отступайтесь! От Усть-Цильмы до Пустозерска оставалось всего двести пятьдесят верст. По льду реки за шесть дней, слившихся в сплошную полярную ночь, одолел санный поезд этот путь, и 12 декабря пустозерский воевода Иван Саввинович Неелов уже встречал и размещал по избам московских колодников и стрельцов.

49

В сопроводительной царской грамоте воеводе ведено "тем ссыльным сделать тюрьму крепкую и огородить тыном вострым в длину и поперек по десяти сажен, а в тыну поставить 4 избы колодникам сидеть, и меж тех изб перегородить тыном же, да сотнику и стрельцам для караулу избу...". Да где ж леса взять в тундре? Решил воевода "очистить" несколько изб - пусть порознь колодники живут, пока мужики лес по Печоре не сплавят да тюрьму не построят.

Так и жили. В апреле 1668 года привезли и дьякона Федора, тоже без языка. Помаленьку казненные научились урезанными языками говорить, и Аввакум, а потом и все за ним стали толковать об этом как о чуде - языки-де выросли.

Тогда, на Угреше, Федор покаялся. Это была уловка. Его отправили в Покровский монастырь, но он из-под надзора ушел к себе домой, взял жену и детей и скрылся. Все же он был сыскан и осужден на урезание языка и ссылку в Пустозерск.

Пустозерск ныне не существует. За несколько часов хода от Нарьян-Мара по протокам Печоры можно добраться на моторке до того места, где он был. Из земли торчат венцы и целые срубы. Печорская волна бьет в берег, раз- мывая его все дальше и унося следы былой жизни. Поодаль видны черные покосившиеся кресты и обелиск, воздвигнутый стараниями известного исследователя жизни Аввакума и собирателя древнерусских рукописей Владимира Ивановича Малышева.

Судя по плану Пустозерска в книге Николая Витсена "Северная и Восточная Татария", изданной в Амстердаме в 1705 году, это был довольно большой город. Вокруг стен острога стояли постоялый двор, таможня, съезжая изба, дом воеводы, подворье пинежского Красногорского монастыря, несколько церквей, дома и лавки торговых людей, мастеровых, стрельцов. Во времена Аввакума в Пустозер- ске жило не менее шестисот русских людей, да вокруг во множестве ставили свои чумы ненцы.

Острог "зарубили" в 1499 году московские воеводы князья Ушатый и Курбский да еще Заболотский Бражник. Сюда стекались потоки пушнины, отсюда выходили промышленники осваивать Новую Землю и Шпицберген, выступали отряды, покорявшие Сибирь... Основанный на полсотни лет раньше Мангазеи, Пустозерск стал хиреть одновременно с ней. Он был обречен на прозябание царским запретом плавать по северным морям, когда англичане стали посягать на русский Север.

Сначала Аввакум, Лазарь, Епифаний и Федор жили в Пустозерске почти свободно, сходились, обсуждали книгу "Ответ православных", которую писал Федор. В Пустозерск приехала и купила избу жена Лазаря Домница. Настасья Марковна с детьми оставалась на Мезени, старшие сыновья мыкались в Москве.

Правда, голодновато было. Соли не давали. Одежишка пооборвалась. Ходили "срамно и наго". В сопроводительной грамоте воеводе указывалось, чтобы он давал сотнику московских стрельцов из таможенных и кабацких сборов деньги н.а покупку корма из расчета по два четверика ржаной муки на хлеб и полчетверика на квас в месяц на каждого человека. Это примерно сорок килограммов муки. Других продуктов не выдавали, но муку можно было обменять на что угодно. Да только не получали колодники этой муки. В своей первой челобитной царю из Пустозерска Аввакум писал: "А корму твоего, государь, дают нам в вес - муки по одному пуду на месяц... Хорошо бы, государь, и поболь. ше для нищей братии за ваше спасение". Это был уже голодный паек. Полтора пуда "прилипало" к рукам воеводы, сотника и стражников.

В той же челобитной Аввакум напоминает царю, как тот велел Дементию Башмакову сказать тогда у потайных ворот, чтоб надеялся протопоп на государя. Вот и просит он за себя да за своих сыновей Ивана и Прокопия. Просит отпустить их на Мезень.

Но уже менялось его отношение к царю. Приходили из Москвы вести нерадостные.

50

Собор признал законными реформы Никона. Греки твердили, что русские завели ереси с тех пор, как независимы стали от Константинополя. Особенно усердствовал Дионисий. В великую субботу русское духовенство пошло с плащаницей "посолонь"-по ходу солнца, а Дионисий увлек восточных патриархов в обратном направлении, навстречу русским. Замешательство, спор, крик во время бо- гослужения. Царь вмешался в конфликт и предложил идти вслед за гостями. Так похерили еще один русский обычай, заимствованный, кстати, у Византии.

Греческие иерархи настояли на том, чтобы запрещена была "Повесть о Белом Клобуке", где писалось о предательстве греческой церкви на Флорентийском соборе и о великом предназначении Руси - третьего Рима. Запретили даже писать на иконах русских митрополитов Петра и Алексея в белых клобуках.

В тот же год Соловецкий монастырь отверг новые обряды.

Бывший архимандрит его Никанор, покаявшийся на соборе, повел себя в Соловках иначе. Взбунтовалась братия, нового архимандрита выкинула вон и стала обсуждать, следует ли теперь молиться за царя. Царских стрельцов твердыня встретила выстрелами, и началась многолетняя осада. Стены в Соловках толстые, из громадного дикого камня сложенные; девяносто пушек на стенах; в погребах девятьсот пудов пороху; хлеба на десять лет; одного меда двести пудов...

Федор из Пустозерска писал: "Во время сие ни царя, ни святителя".

Лазарь в посланиях царю и патриарху говорил, что "в Великой Русии есть и сто тысящь готовых умрети за законы отеческие".

Аввакум то ласково обращался к царю, то грозился. Неизвестно, читал ли царь их письма, но что их читали очень многие - это определенно. Сыновья Аввакума вернулись на Мезень в 1669 году, и тогда же Федор писал туда Ивану, посылая челобитные его отца, свою книгу "Ответ православных" и "сказки" Лазаря:

"И ты, братец Иван... сотвори так, как отец приказал вам-в Соловки пошли и к Москве верным; и тут давай списывать верным людям... списывали б добрым письмом".

В Москве "верные" постарались, наладили тайную почту. Московский священник Дмитрий поселился близ Пустозерска, а жена его Маремьяна Федоровна действовала в Москве. Дело было поставлено так хорошо, что протопоп бочками посылал освященную воду, а из Москвы получал деньги на пропитание и подкуп стрельцов, одежду и даже малину, до которой был большой охотник.

Инокине Мелании он писал: "Малины еще пришлите ко мне... Спаси бог за епитрахиль и за всю доброту вашу ко мне".

И была та старица Мелания вроде бы игуменьей в монастыре, в который все больше превращался большой дом боярыни Морозовой. Уж у боярыни один раз имения отбирали, да спасибо матушке-государыне Марии Ильиничне - от опалы спасла подругу.

Теперь в доме что ни день люди из Пустозерска, Поморья, Заволжья, Сибири, с Дона. Послания Аввакума и других пустозерских страдальцев переписываются и рассылаются во все концы. У кого какой вопрос появится, тотчас Аввакуму напишут, а он ответит и все разъяснит. Чем-то вроде патриарха старообрядчества становился Аввакум.

Кто же охотнее всего следует за Аввакумом? Кто раносит его послания?

Тогдашний патриарх Иоасаф обратился с "увещаньем ко всем православным", призывая их беречь себя от "тунеядцев", "от новоявленных церковных мятежников и их льстивого учения".

Он писал, что те, кто не хочет "великого государя службы служити, инии холопства избывающе, инии ленящеся работати, инии нехотяще в монастырех жити, скитаются по лесом и вертепом, и оттуду тайно яко тати и сынове тмы, во ограды и веси входят и простыя люди прельщают".

Беглые холопы и монахи, служивые и посадские люди  - все самое пытливое и неспокойное, что выплескивает из себя рядовая Русь. Это тот же слой, из которого вербует своих эмиссаров и равнодушный к религии Степан Разин.

В стране неспокойно. Стенька Разин уже к нижегородским пределам приблизился. Мужики на севере и на востоке, как завидят стрельцов царя - слуг антихриста, сжигаются по сто и больше человек. Наверно, мог осудить и остановить гари Аввакум, но не сделал этого, считая, что так русский народ доказывает свою преданность старой вере. "Русачки бедные, пускай глупы, рады: мучителя дождались; полками в огнь дерзают..." И странно это - сам он жизнь любил и антихриста не боялся. Вот так переплелись две ветви раскола. Изуверы "капитоны" и ревнители старины.

С тревогой и сомнением наблюдают сочувствовавшие Аввакуму аристократы Воротынские, Хилковы, Плещеевы, Хованские и другие, как воспринимаются в народе послания Аввакума. Но и здесь у него немало деятельных сто- ронников. И даже таких непостижимых, как Феодора Нарышкина, которая, подобно жене Артамона Матвеева, была англичанка, урожденная Гамильтон. А в народе уже возникают такие легенды. Пришел будто бы Аввакум к царю во дворец и сказал:

- Горе всему русскому народу выпало, стрельцы твои всех мужиков обобрали. Чем же дальше они животы свои держать будут?

Царь покраснел как рак и закричал:

- На колени стань!

Протопоп на колени не стал и царю ответил:

- От пола до ушей далеко, так-то оно лучше слыхать. Неужто, царь, все перед тобой должны гнуться?..

51

К концу 1669 года наконец построили для узников Тюрьму - четыре избенки с земляным полом "по сажени, а от полу до потолка головой достать". То есть по четыре с небольшим квадратных метра на человека. И в такой тюрьме можно было сносно существовать, получая с воли деньги, теплую одежду, письма и даже малину. Но надвигалось на узников время жестокое, ожидали их муки тяжкие.

Власти решили наконец покончить со старообрядческим подпольем в Москве, действовавшим хотя и осторожно, но весьма ощутимо. Разумеется, была и слежка. Перехватывались письма. Шпионы Приказа тайных дел были и среди челяди дома Морозовой.

А Морозова и шагу теперь не делала без совета с Аввакумом. Писала ему о женитьбе сына и о проказах оставленного у нее протопопом юродивого Федора... Не ко двору пришелся ей Федор. "Всем домом мутил", - говорила боярыня. Непонятно из ее писем, то ли пил и буянил Федор, то ли сошелся с одной из близких боярыне женщин... Выгнала она юродивого из своего дома, и попал он сперва в тюрьму к митрополиту рязанскому Илариону, а потом ушел с сыновьями Аввакума на Мезень.

Морозова просила Аввакума запретить его сыновьям шататься с Федором. И Настасье Марковне написала о том же.

Но Аввакум стоял за Федора горой, хоть и поругивал: "Ведаю я твое высокое житье, как у нее живучи, кутил ты!" Боярыне Морозовой он послал резкое письмо, написав его на обороте ее послания.

Отсылка этого письма дает яркое представление, как велась тайная переписка. Воевода Неелов отправлял в Москву с отчетом стрельца Машигина. Аввакум дал с себя ему шубу и полтину денег, а за это стрелец разрешил старцу Епифанию, на все руки мастеру, выдолбить в топорище бердыша "ящичек". В этом тайничке и повез стрелец письмо в Москву.

Ох и ругал же Аввакум боярыню за Федора и за то, что осмелилась она указывать, кого проклинать протопопу. "Глупая, безумная, безобразная, выколи глазища те свои челноком..." Отругав, он тотчас просит: "Ну, дружи со мной, не сердитуй же!.. А вы мне все больны - и ты и Федор..."

Не раз он писал ей: "Помирися с Федором..."; "Я детям своим велю Федора любить - добрый он человек... Такова- то ты разумна - не справишься с коровой, да подойник о землю! Себя было тебе бить по роже дурной..."

Нужный человек был Федор. Напишет ему Аввакум из Пустозерска, что надо тайно проникнуть в восставший и осажденный Соловецкий монастырь и доставить туда Протопоповы письма, и Федор тотчас готов ехать. И помощник у него есть - молодой московский мужик Лука Лаврентьев. Вместе они живут у Настасьи Марковны, и в каждом письме шлет им Аввакум благословения, как и всем в семье. Ждал он весной гостей к себе с Мезени, но так и не дождался...

52

Первым был взят ученик и духовный сын Аввакума инок Авраамий.

В Москве знали его как слезливого юродивого Афанасия. Бродил он босиком и в одной рубашке зиму и лето. Грамоте был горазд. В чернецах Авраамий стяжал себе славу духовными стихами и постепенно превратился в опытного писателя-полемиста, успевшего составить сборник из сочинений как собственных, так и многих крупных деятелей разных времен - от Максима Грека до Аввакума. Он часто переписывался с Пустозерском. Авторитет Авраамия был так высок, что многие, получив послание из Пустозерска, просили подтвердить подлинность писаний узников: "Достоит веровать".

Во время ареста при нем тоже оказались письма пустозерцев. Допрашивали его все те же митрополит крутицкий Павел и митрополит рязанский Иларион.

- Я человечишко скудоумной и беспамятной, - скулил юродивый. - Писем не помню, где взял.

- Беспамятной! - ворчал Павел. - Да и памятным сидя разбирать, сколько ты наплел!

Иларион возмущался:

- Ведь ни философии, ни риторике, ни грамматике не обучался, а хочешь говорить выше разума своего!

Авраамий никого не выдал на допросах, но от связи со своим учителем отпереться не мог.

- А я отца Аввакума исповедаю. Сего ради и вопрошаю его. Хочу от него научиться всякому доброму делу.

Митрополит Павел, распалясь, ухватил его одной рукой за бороду, чтобы, как с иронией писал Авраамий, "не пошатнулся он и о помост палатный не ушибся", а другой рукой стал "любезно подавать благословение" - хлестать по щекам.

Авраамий предрекал мятежи и большие беды, называл царя мучителем и гонителем и был в конце концов сожжен на Болотной площади.

Авраамия взяли 6 февраля 1670 года, и еще не истек этот месяц, как из Москвы на север выехал стрелецкий полуголова Иван Кондратьевич Елагин. Стало известно, что юродивый держал связь с пустозерскими узниками че- рез Мезень, а Елагину те края были знакомые - служил он на Мезени воеводой года три. Суров Елагин, к службе ревностен и отмечен не раз самим царем за это. Посулили полуголове: если пригасит он пустозерский костер, быть ему полковником, головой стрелецким в полку личной охраны государя.

Быстро доехал Елагин до Мезени и тотчас учинил следствие. Тут и разбираться почти не пришлось, вся слобода как на ладони. Изругал он местного воеводу за нерадивость и велел посадить в тюрьму всю Аввакумову семью, а с ней Федора юродивого и Луку Лаврентьева. У полуголовы Елагина разговор был короткий.

- Как, мужик, крестишься?-спросил он Луку. - Как отец мой духовный, протопоп Аввакум, - ответил Лука.

- Повесить!-приказал Елагин.

Вздернули и юродивого Федора на релях - двух столбах с перекладиной.

Сыновья Аввакума оказались пожиже. Испугались они смерти, повинились. Полуголова велел их держать вместе с Настасьей Марковной в земляной тюрьме, а сам на оленях поспешил в Пустозерск.

Как снег на голову свалился он на сотника Илариона Ярцева и стрельцов. Те караульную службу несли небрежно, узникам потачку давали. Впрочем, дело ограничилось несколькими оплеухами.

С узниками Елагин был вежливее и не так скор на расправу, как на Мезени. Он предложил им принять новые обряды.

- Царь вас вельми пожалует, - пообещал он. Это узники и сами знали. Не раз уже им обещали все блага на свете. Но и на этот раз они отказались.

Тогда Елагин резко изменил тон. Уговоры сменились угрозами.

- Вы послания писали на Дон к казакам и весь мир всколебали...

Обвинение в причастности к восстанию Степана Разина отвергли все четверо, хотя знали, что их послания читают и на Дону. Кровососы, темные власти церковные оклеветали-де их перед царем. Узники еще надеялись в глубине души на перемену в настроениях царя-батюшки, надеялись, что устрашится он ответа на грядущем Страшном суде, где "христиане возвеселятся, а никониане восплачются...". О неповиновении церковным властям они писали, но к бунту против царя, против государства не призывали. Они не осознавали еще, но были идеологами движения не только религиозного, но и социального, ветви и части народного антифеодального движения, которое породило и Степана Разина.

Алексей Михайлович и его советники лучше разбирались в природе религиозных волнений, подрывавших и государственные устои. Еще по Уложению 1649 года за преступления против веры и церкви полагалась смертная казнь. Потом появились дополнительные указы о разыскивании раскольников и сжигании их в срубе, если "по трикратному вопросу" у места казни они не откажутся от раскола.

Еще три дня пытался запугать и уговорить Елагин пустозерских узников, а на четвертый зачитал царский указ. Аввакума снова пощадили, хоть и умерла уже его заступница, царица Мария Ильинична.

- Изволил государь и бояре приговорили: тебя, Аввакума, вместо смертной казни держать в земляной тюрьме и, сделав окошко, давать хлеб и воду, а прочим товарищам, кроме того, резать без милости языки и сечь руки...

- Я плюю на его кормлю; умру, не евши, - сказал Аввакум.

И в самом деле, возвратившись с места казни, он выбросил в окошко все, что имел, вплоть до рубашки, и стал поститься, чтобы умереть. Десять дней Аввакум отказывается от пищи и прекратил голодовку лишь по просьбе товарищей.

Страшно казнили остальных. Палач был неопытный, не притерпевшийся еще к своему ремеслу. Трясущимися руками "выколупывал" он из горла остатки языков у троих мучеников. А потом отрубил Лазарю руку по запястье, Федору ударил топором поперек ладони, Епифанию отсек четыре пальца. Стрельцы сразу же повели их в новые тюрьмы. Прежние срубы сделали пониже, засыпали сверху землей, оставив по маленькому отверстию.

"...Запечатлен в живом аду плотно гораздо; ни очию возвести возможно, едина скажня, сиречь окошко. В него пищу подают, что собаке; в него же и ветхая измещем; тут же и отдыхаем. Сперва зело тяжко от дыму было: иногда на земли валяяся удушисься, насилу отдохнешь. А на полу том воды по колени, - все беда. От печали великия и туги... многажды и дух в телеси займется, яко мертв - насилу отдохнешь. А сежу наг, нет на мне ни рубашки, лише крест с гойтаном: нельзя мне, в грязи той сидя, носить одежды".

И в таких условиях узники прожили еще больше десяти лет.

Правда, потом окошки расширили немного, стрельцы стали помилостивее и даже опять появилась возможность писать на волю и получать письма. Первым делом Аввакум написал своей Марковне, чтобы не падала духом и чтобы сын Афанасий не чурался братьев, оказавшихся нестойкими. А вскоре протопопу пришлось утешать и своего "друга головного" боярыню Морозову.

Всё знали про нее власти, но не трогали старшей боярыни покойной царицы, пока она не прогневала царя. А случилось это во время женитьбы царя на юной красавице Наталье Нарышкиной. По придворному чину Морозовой надо было на свадьбе "титлу царскую говорить". Но боярыня даже не явилась на торжество.

Царь рассвирепел. Придворные и духовенство стали осаждать Морозову и требовать, чтобы она перестала противиться царю. "За учение Аввакума проклятого умереть хочешь", - говорил ее дядя Михаил Ртищев.

Почуяв беду, старица Меланья и монашки, наполнявшие дом Морозовой, скрылись. Только Евдокия Урусова и жена стрелецкого полковника Мария Данилова навещали опальную боярыню. Ночью 14 ноября 1671 года к ней в дом пришел чудовский архимандрит Иоаким. Он приказал своим подручным держать Морозову и Урусову под домашним арестом и наложить на них кандалы. Вскоре была арестована и Данилова.

Трех женщин допрашивали и уговаривали, заточали в монастырь и снова привозили в Москву.

Их пытали на Ямском дворе. Их вздергивали на дыбу, бросали полунагими в снег, били плетьми. И все-таки, проезжая на дровнях по улицам Москвы, Морозова поднимала кверху окованную гремучей цепью руку с двумя вытянутыми перстами. Народ московский волновался и жалел бедную женщину.

Вдобавок Морозову постигло большое горе. Разлученный с матерью, ее единственный сын Иван разболелся с тоски. Царь прислал к своему юному стольнику лекаря, но, как писал автор жития Морозовой, "они его так улечили, что в малых днях к гробу предаша".

В 1674 году патриархом стал суровый и ревностный вояка Иоаким, когда-то сказавший царю, что для него свято лишь слово начальников.

Он просил царя разрешить ему сжечь мятежницу. На Болоте уже готовили костер, но воспротивились бояре... В России было всего шестнадцать родов, представители

которых занимали боярские должности, минуя меньшие чины, - Воротынские, Черкасские, Трубецкие, Голицыны, Одоевские, Пронские, Шеины, Салтыковы, Репнины, Прозоровские, Буйносовы, Хилковы, Хованские, Шереметевы, Морозовы и Урусовы. И они отказались предать сожжению двух знатных женщин.

После трех дней пыток Морозову отвезли в Новодевичий монастырь. За нее вступилась сестра царя Ирина Михайловна, которая в свое время послала Аввакуму ризы в Тобольск.

- Почто, братец, некрасиво поступаешь и вдову бедную помыкаешь с места на место? Нехорошо, братец! Достойно было бы помнить заслуги Бориса и Глеба.

Но царь отказывался вспоминать заслуги Морозовых. Начав преследовать подругу покойной жены, он уже не мог остановиться и приказал отправить всех трех женщин в Боровск, где некогда сидел и Аввакум.

В Боровске Морозова, Урусова и Данилова на первых порах жили сносно. Морозова получала письма от Аввакума. Евдокия Урусова писала сыну Васеньке и дочерям.

"Да молю у тебя, любезный мой Васенка, будь ты ласков к сестрам и утешай их и слушай во всем их, что они станут тебе говорить, и ты слушай во всем их, любезной мой, и не печаль их..."

Юный Урусов уже был царским стольником и вел развеселую жизнь. Отца его, царского кравчего князя Петра Семеновича Урусова, власти решили развести с Евдокией и женить на молодой женщине. Княгиня страдала и оплакивала в письмах своих осиротевших дочерей.

"Носила вас, светов своих, во утробе своей и радовалась и родила вас, светов своих, забыла болезнь свою материнскую, возрадовалася вашему рождению, глаза мои грешные на вас не нагляделися и сердце мое вами не нарадовалось..."

Патриарх Иоаким был безжалостен. Он прислал в Боровск дьяка Кузмищева, который приказал вырыть в земле глубокую яму и посадить туда узниц. В яме было холодно, сыро и темно. Женщинам не давали воды для умывания, не давали сорочек на смену. Они лежали в грязи, покрытые сплошь насекомыми. Иногда им бросали в яму несколько сухариков и подолгу не давали пить. Первой умерла на руках у сестры Евдокия Урусова. Через несколько недель умирающая от голода Феодосья Морозова попросила стражника:

- Помилуй меня, дай калачика - Ни, госпожа,-сказал стреле - Хлебца... - Не смею.

Последняя ее просьба была вымыть сорочку, чтобы достойно встретить смерть. Плача сам, стражник постирал сорочку в реке.

А еще через несколько недель умерла и Мария Данилова.

53

"Бесчеловечен человек".

Есть у Аввакума такое словосочетание. Вынутое из фразы, оно звучит страшно. От него веет жестокостью, бесжалостностью массовых казней. Не был кроток и сам Аввакум. "Дайте только срок, собаки, - грозил он своим врагам, - не уйдете у меня... Яко будете у меня в руках: выдавлю из вас сок-от!"

Гневлив и несдержан бывал протопоп. Но как он умел утешить и поднять человека в трудную минуту! И голос, наверно, у него становился другой, тихий и ласковый. "Язык мой короток, не досяжет вашей доброты и красоты; ум мой не обымет подвига вашего и страдания. Подумаю да лишь руками взмахну!" - писал он Морозовой и ее сестре.

"Свет моя! Еще ли ты дышишь? Друг мой сердечной! Еще ли дышишь, или сожгли, или удавили тебя?"

В страшных условиях жили и сами пустозерские узники. Холодные каморки их заливала вода, прела одежда, по всему телу рассыпались гнойные язвы. И все-таки Аввакум находил в себе силы иронизировать: "Покой большой у меня и у старца (Епифания. - Д. Ж.)... где пьем и ядим, тут, прости бога ради, и лайно испражняем, да складше на лопату, да и в окошко!.. Мне видится, и у царя Алексея Михайловича нет такого покоя".

Больные, а трое с отрубленными языками и с покалеченными руками, они не сдавались, выползали из своих нор, разговаривали и спорили, а возвращаясь к себе, думали и при неверном свете лучины, положив на колено дощечку с бумагой, писали, писали, писали...

Разные люди были эти знаменитые пустозерские узники. Вот Лазарь - гуляка, которому тесна бывала тобольская улица, когда он возвращался в подпитии. Он как и прежде подшучивал над всеми и удивительно выучился артикулировать обрубленным языком. Аввакум диву давался.

- Щупай, протопоп, - сказал ему Лазарь. - Забей руку в горло, не откушу! - Чево щупать? На улице язык бросили. - Собаки они, вражьи дети! Пускай мои едят языки, - ругнулся Лазарь и показал тупой обрубок.

Его жена Домница, жившая в Пустозерске в своем дворе, верно, уж не забывала тяги муженька к спиртному и, подкупая стражу, снабжала его белым вином.

Федор был человек иного склада. Педантичный и очень трудолюбивый. В Пустозерске он написал несколько книг, из которых лучшим сочинением было "Послание к сыну Максиму". С Аввакумом они не ладили. Едва ли не сразу же возник у них догматический спор о сущности троицы. В этом споре Федор был более логичен, а Аввакум горяч и смел в своих доводах. Протопоп писал Морозовой, Урусовой и Даниловой: "Молодой щененок, Федор дьякон, сын духовной мне, учал блудить над старыми книгами... Буди он проклят, враг божий".

Большой знаток христианской догматики, Федор отстаивал принцип нераздельности "святой троицы", что соответствовало взглядам как дониконовской, так и никоновской церкви. Аввакум, которого поддерживал Лазарь, яростно нападал на этот принцип, обвиняя Федора в еретичестве. Но еретиком, с православной точки зрения, был именно Аввакум.

"Несекомую - секи! Небось, - по равенству, - едино на три существа и естества... Три цари небесные". Препирались они неистово.

- Федька, - вопрошал Аввакум, - по-твоему, кучею надобно? Едино лице?

- Я исповедую, - твердил Федор, - святую троицу, единопрестольную, единосущную и нераздельную... Три лица в едином божестве и едино божество в трех ипостасях совокупно...

- Троица рядком сидит! - вопил Лазарь. - Сын одесную, а дух святой ошую отца на небеси. Как царь с детьми, сидит бог отец, а Христос на четвертом престоле особом сидит пред отцом небесным...

Но Федора это приводило в ужас, и тогда Аввакум разражался ругательствами: - Ведь ты дурак, Федор! Гордой пес, поганец, еретик!

Сидит бог и человек на престоле своем царском, и ты, дитятко бешеное, не замай его, не пихай поганым своим языком с престола, собака...

Спорили они так, будто от них и в самом деле зависело, быть или не быть Христу на троне.

Полемика их вышла далеко за пределы пустозерской земляной тюрьмы. Письмо за письмом посылали они верным, доказывая каждый свою точку зрения. Аввакум проклял Федора, а своим сторонникам на воле излагал дело так, что дьякона исключили из числа "начальных отцов". Федор страдал - на Москве власти проклинают его за старую веру, и здесь друзья проклинают за несогласие в вере же. Он взялся за перо, долго трудился и о своих разногласиях с Аввакумом составил "книжицу не малу, листов с полтораста". Отношения стали настолько напряженными, что Аввакум, если верить Федору, в своей горячности потерял чувство меры и поступал не лучше их общих врагов.

∙"Некогда в полночь, - писал Федор, - выходил я из ямы вон окном, как и Аввакум, в тын, и посещал прочую братию вне ограды. Сотник же, Андрей именем (стрелецкий сотник Андрей Чупреянов был начальником караула в Пустозерске в 1675-77 годах. - Д. Ж.), враг был, мздоимец, и на меня гнев имел за некое обличение. И в то время велел меня ухватить стрельцам в тыну, нагого... И начали меня бить зело без милости... И посем, руки мои связав, к стене привязали и знобили на снегу часа два. А друзья мои смотрели на меня и смеялись! А стрельцы влезли в мою темницу, по благословению Протопопову, те книжицы и выписки мои похитили и ему продали. И он из тех книжиц моих листка с три токмо выдрал лукавно и те листки послал на Русь братиям нашим, перепортя писание мое, чтобы меня обвиняли, а его бы учение оправдали..."

Свои рассуждения о троице и других догматах Аввакум излагал в письмах и Симеону - "Сименушке", ставшему в иноках старцем Сергием, известному впоследствии своим участием в старообрядческой смуте 1682 года. Это был старый друг и земляк Аввакума "посадский человек Сенька, Иванов сын, Крашенинников". Потом Федор заново написал свою "книжицу". Вместе с описанием обстоятельств ссоры с Аввакумом она была отправлена к сыну Максиму и друзьям в Москву и сильно поколебала авторитет Аввакума.

Неистовый бунт против церковной догматики известный оратор и публицист митрополит Димитрий Ростовский че рез двадцать семь лет после смерти Аввакума назвал "мужичьим умствованием", опровержением евангелия, не старой верой, а "новым мудрованьем". Впоследствии исследователи объясняли еретичество Аввакума полемической увлеченностью и неумением точно выразить отвлеченные богословские положения.

Но, как бы там ни было, взгляды Аввакума смутили самих раскольников, сошедшихся впоследствии даже на собор, где обсуждались полученные от самого отца Сергия письма Аввакума. Собор кончился свалкой, кто-то крикнул: "Стреляй!", и все разбежались. Сторонников у аввакумовской "новизны" оказалось немного, и о ней старообрядцы старались больше не упоминать.

Самым близким другом и духовным отцом Аввакума был мягкий и простодушный старец Епифаний, но и ему не по сердцу пришлись "ярость великая и вопль" протопопа по поводу догматов. Федор не преминул искать поддержки старца. "Старец же прост человек, - писал Аввакум, - правду чаял шептание его и напал на меня по ево учению всеми силами". И хотя протопоп привык "от купели троицу чести в трех образах, а не единицу жидовскую", поступился он ради дружбы с Епифанием своей совестью и пошел ночью в землянку к Федору мириться. Дьякон наставлял его, а он, затая гнев, только "помикивал".

Но гнев все равно прорвало. "Не до дружка стало - до своего брюшка". Пошел Аввакум "косить" и старца. Это был гнев отчаяния. Молва о том, что Аввакум пишет по- еретически, ширилась и докатилась уже до Пустозерска. Та же горечь, что некогда съедала Федора, теперь грызла и Аввакума. "Никониане еретиком зовут, дети духовные еретиком же зовут!" Это был вопль упрямой души...

Случилось это уже году в 1678. По легенде, помирились будто бы перед смертью Аввакум с Федором, и немалую роль сыграл в этом, наверно, старец Епифаний.

54

Дружба Аввакума и Епифания трогательна и удивительна. С самого начала, с первой же встречи в Москве, глубоко уважал старца Аввакум, заботился о нем, едва ли не в каждом письме упоминал о нем с благодарностью.

Сперва, когда в Пустозерске им жилось сравнительно легко, Аввакум и Епифаний подолгу рассказывали друг другу о своей жизни. После казней узники продолжали встречаться, переползая из землянки в землянку под покровом темноты или пользуясь попустительством сочувствовавших им стражников. В этом общении родилась постепенно "Книга бесед", а потом "Житие" и другие произведения Аввакума.

Епифаний был довольно опытным писателем, уже один раз положившим на бумагу свое житие. Он-то и "понудил" Аввакума написать книгу.

В рассказах Аввакума о его приключениях и злоключениях оживала едва ли не вся русская земля - и Поволжье, и Север, и Сибирь; сотни и сотни людей всех званий и состояний страдали и радовались, боролись и покорно несли свой крест... В мокрых, погребенных под землей срубах воспоминания о вольной жизни горели ярким пламенем, слова лились свободно.

Немало "житий" прочел на своем веку Аввакум. Но большая их часть написана была каким-то мертвым, нескладным языком, не тем богатым, сочным языком, на котором изъяснялись русские люди.

"Не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русской природной язык, виршами философскими не обык речи красить..." - напишет он впоследствии во вступлении к своему "Житию".

"Я не брегу о красноречии и не уничижаю своего языка русского..."

Аввакум не заботился об изысканности, презирал напыщенную трескотню придворных графоманов. "По нужде ворчу, понеже докучают. А как бы не спрашивали, я бы молчал больше".

Литература не была для него ни профессиональным занятием, ни средством удовлетворения честолюбия. Борец, он видел в литературе лишь иной род оружия. Не окажись Аввакум в земляной тюрьме, он, возможно, ограничил бы свою деятельность лишь огненными проповедями да еще письмами. А теперь он вынужден был писать более пространно и творил так же талантливо и страстно, как делал в жизни все. И вроде бы "само" получалось у этого мужицкого писателя, который речь свою называл "вяканьем", а литературную работу "ковыряньем".

И хотя все было рассказано Епифанию за несколько полярных ночей, говорено обо всем переговорено, взявшись за перо, Аввакум задумался, о чем писать. Пестра жизнь, а сказать людям надо главное, чтобы не отвлекать их мысль в сторону, чтобы была книга как вопль в ночи, а не жалобное стенание...

"Стану сказывать верхи своим бедам", - решил Аввакум.

Считается, что Аввакум начал писать свое "Житие" еще в 1669 году, до приезда в Пустозерск Елагина и введения тюремных строгостей. Однако известны еще три редакции "Жития", написанные Аввакумом с 1672 по 1675 год. Сохранились подлинные рукописи двух из них. Подлинники и списки с двух других редакций дают представление, как работал Аввакум, как он совершенствовал свое знаменитое произведение, как шлифовал фразы и отбирал эпизоды, как перешел он от мемуарного повествования к сюжетному...

Полемика и поучения, ради чего и задумана была автобиография, как-то не укладывались в русло жизни, которая упруго билась и теснила их к берегам, на края, в начала и концы... "Простите меня... А однако уже розвякался - еще вам повесть скажу".

Не соврать бы, всю правду сказать. И такой он был, Аввакум, и сякой, всякий, непростой. Не ведал Аввакум, что назовут его писание "первым опытом законченного психологического автопортрета в древней русской литературе", "многофигурной бытовой автобиографической повестью, тяготеющей в значительной мере к большой форме романа".

Редко-редко найдешь в "Житии" эпизоды, которые бы ныне не подтверждались документами. Не преувеличивал, не приукрашивал ничего Аввакум. Не часто подводила его память. Но дело даже не в том, точен или не точен был Аввакум. Не хронику он писал. Дело в том, как он изображал себя и других.

Действительность для Аввакума была чем-то суетным, преходящим. Но в ней человек проходил испытание. Выдержавшему давалось истинное и вечное. Однако до чего же он был привязан к этой суетной жизни, с каким достоинст- вом шагал по ней, как стойко переносил страдания! И не любовался ими, как авторы многих житий, якобы испытывавшие к боли прямо-таки сладострастное влечение. Противоречивый человек был Аввакум - у него найдешь и про- странное описание, как постились узники в Пустозерске, десятки дней не принимали пищи, лишь полоскали рот квасом, а вот он радуется, что досталось ему "хлепца немношко" и удалось "штец похлебать".

Всему свое время: Время непреклонности и время уступчивости. Время жестокости и время нежности. Время злословию и время шутке. Всему человеческому отдал дань Аввакум и не постыдился этого человеческого. Сказал своим читателям-судите сами. Он доверял им, и это доверие есть проявление величайшего уважения к человеческой личности, вера в то, что всякий человек сложен и умен.

Чередой возникали в памяти его Неронов, Никон, Ртищев, Пашков, юродивый Федор... И еще многие. Одних он любил, других ненавидел. Но никому не мог отказать Аввакум в человечности. На что Пашков злодей был, а и то мучился и сомневался... Победить врага злого да глупого - себе чести мало. А сам-то он, Аввакум, всегда ли добр бывал даже к близким своим?

Даже к самому близкому человеку, к жене, к Марковне своей, что ныне с сыновьями Иваном и Прокопием на Мезени в земле закопана сидит? Не бывал ли он груб с ней, не попадалась ли она ему под горячую руку? Ох, горе! Страдалица безропотная, подруга верная, мать хлопотливая... В ноги кланяется он ей и всем заказывает - помните вечно, какова Марковна!

А дети? Какая им выпала доля, горемыкам? А сколько детей духовных показнили? Федор юродивый, удавленный палачами на Мезени... Вспомнил его еще раз Аввакум и написал: "Не на баснях проходил подвиг, не как я, окаянный..." Собственный труд казался ему незначительным. Смерть кругом, смерть!

"Выпросил у бога светлую Росию сатона, да же очервленит ю кровию мученическою". Безобразна и греховна жизнь! Кричать хочется. А как сказать главное? Тянет в стороны повествование, того и гляди все рассыплется. Но отсекает безжалостно Аввакум сучья, чтобы ствол прямее был, да что делать- разве все отсечешь?

Благословения надо у отца духовного Епифания просить. Напишет Аввакум кусок и просит стрельца, что подобрее, отнести в земляную яму к старцу - пусть рассудит тот. Вот написал он, как, возвращаясь из-за Байкала, спас пашковского "замотая". Как завалил его пожитками, а сверху Марковну с дочерью положил. Как казакам лгал. Сильно ли он согрешил тогда? "Припиши же что-нибудь, старец".

И Епифаний приписывает: "Бог да простит тя и благословит в сем веце и в будущем, и подружию твою Анастасию и дщерь вашу, и весь дом ваш. Добро сотворили есте и правильно. Аминь".

Получив через стрельца же рукопись обратно, Аввакум пишет: "Добро, старец, спаси бог на милостыни! Полно тово" - и продолжает свой рассказ о возвращении из ссылки. Удивительна эта рукопись, как бы хранящая тепло рук и дыхания двух человек, которые в зловонных своих ямах не ожесточились, не потеряли способности мыслить возвышенно...

Иной раз Епифаний редактировал Аввакума: заклеивал текст бумажкой и сверху писал свое. Епифаний был не лучшим из редакторов. Коробила его литературная смелость Аввакума, благообразней хотелось ему написать, а получалось бледно и невыразительно.

Все рукописи Аввакума проходили через руки Епифания, который был искусник во всяких поделках. Он сделал "ящичек" не только в топорище бердыша, с которым стрелец отправился в Москву. Такие же тайнички для писем вырезал он и в деревянных крестах, которые изготавливал для московских почитателей пустозерских узников. Передавали их стрельцы, получая от москвичей приличную мзду.

Рукописи своего и аввакумовского "Житий" Епифаний аккуратно сшивал, делал переплеты из обтянутых оленьей замшей деревянных дощечек, изготавливал из кусочков меди петли для застежек и окрашивал киноварью обрезы книг.

Эти книги тоже тайно проносились в Москву и другие русские города, там их переписывали усердные грамотеи. И подлинники и списки берегли как зеницу ока, читали и перечитывали и сохранили до наших дней.

Больше восьмидесяти сочинений написал за свою жизнь Аввакум. И всюду - в "Книге бесед", в "Книге толкований", в "Книге обличений", в письмах, челобитных, посланиях - он всякий раз говорит о себе и о других что-нибудь новое. У него нет времени на повторения.

В своих сочинениях Аввакум часто ссылался по памяти на книги, которые читал в недолгие годы своей вольной жизни. В пустозерской тюрьме узники почти не читали книг. Лазарь писал царю: "Книг, государь, нам не дают лет больше десяти, а в печали у нас память губится".

Удивительная была память у Аввакума. По "Житию" и посланиям его видно, что читал он прежде притчи Эзопа, "Историю Иудейской войны" Флавия, "Повесть о Белом Клобуке", "Сказания о Флорентийском соборе", "Физиолог", "Сказания о падении Византии", десятки исторических повестей, сотни богословских и полемических сочинений. И по памяти цитировал их, ошибаясь, конечно же, но не в сути...

Особенно хорошо знал Аввакум апокрифическую литературу и легенды, отодвинутые впоследствии каноническими текстами в небытие. С этой литературой связано было и народное "самосмышление", проникнутое идеями равенства всех перед богом и природой, справедливости и духовной свободы, дающей жизнь творчеству. Легенды, духовные стихи, апокрифы не только питали Аввакума идеями, но и еще теснее приобщали его к народной словесной культуре...

55

Писания пустозерских узников попадали н в восставший Соловецкий монастырь. Воевода Мещеринов и близко не мог подойти к стенам со своим тысячным войском. Лихой монах Никанор, с которым переписывался протопоп, ходил по стенам, кропил голландские пушки и приговаривал:

- Матушки мои галаночки, надеемся на вас, что вы нас обороните.

А пушкарям наказывал стрелять по воеводе.

- Поразишь пастыря, ратные люди разбредутся аки овцы.

Крестьяне, посадские люди, казаки потеснили монахов и дрались со стрельцами упорно, зло. Сосланные сюда ученики Аввакума бились бок о бок с бывшими сподвижниками Степана Разина (в свое время ходившего на богомолье в Соловецкий монастырь). Окрестные крестьяне помогали осажденным чем могли...

Так бы и отсиделись, если бы не перебежал в стан осаждающих чернец Феоктист, показавший под сушилом у Белой башни закладенное камнями окно. Ночью Мещеринов проник в крепость, перебил сонных защитников и повесил монаха Никанора...

56

В январе 1676 года, вскоре после казни соловецких повстанцев, умер царь Алексей Михайлович. Новый царь Федор Алексеевич повелел перевести пустозерских узников в мрачные тюрьмы Спасо-Каменного и Кожеозерского монастырей, где их ждала участь боярыни Морозовой. По какой-то .причине перевод не состоялся, но остался в силе приказ воеводе Львову накрепко и неотступно следить за Аввакумом с товарищами, никого решительно не допускать к ним для разговоров, не давать им чернил и бумаги, "писем бы никаких у них никто не имел".

И все-таки оживленная переписка между Аввакумом и множеством его приверженцев на воле продолжалась. О чем только не писал Аввакум, каких только дел не затрагивал, и, уж конечно, высказывал свое отношение к покойному царю.

Алексей Михайлович скончался буквально через несколько дней после падения Соловок. Аввакум увидел в этом волю провидения и вскоре уже излагал в одном из посланий обстоятельства, при которых будто бы умирал Алексей Михайлович. По этой легенде царь "расслаблен был прежде смерти". В бесконечных муках, в отчаянии он взывал к погибшим:

- Господие мои, отцы соловецкие, старцы, утешьте меня, дайте покаяться в воровстве своем - как беззакония совершал, как от веры христианской отвергся, как вашу соловецкую обитель под меч подклонил!. Иных за ребра вешал, а иных во льду заморозил, и боярынь живых, засадя, уморил в пятисаженных ямах. И иных пережег и перевешал... Утешьте!

А изо рта и носа у него сукровица потекла, "бытто из зарезанныя коровы". И бумаги хлопчатой не могли напастись, затыкая царю ноздри и горло.

- Пощадите, пощадите! - будто бы кричал, умирая; царь.

- Кому ты, государь, молишься?-спрашивали его. - Соловецкие старцы пилами трут меня и всяческим оружием, - отвечал он. - Велите войску отступить от монастыря их! "А в те дни уж посечены быша", - заключил Аввакум.

57

Еще до кончины Алексея Михайловича возненавидел его Аввакум как мучителя и губителя людей. Перегорела в нем надежда на "исправление" царя. А ведь прежде, признавая достоинства государя, Аввакум писал: "Ведаю разум твой; умеешь многие языки говорить, да што в том прибыли?" Он бил на патриотические чувства царя: "Ты ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природ- ным языком; не уничижай его и в церкви, и в дому, и в пословицах". А то начинал стыдить; "А ты, миленькой, посмотри-тко в пазуху-то у себя, царь християнской! Всех ли християн тех любишь? Перестань-ко ты нас мучить тово! Возьми еретиков тех, погубивших душу свою, и пережги их, скверных собак, латынников и жидов, а нас распусти, природных своих. Право, будет хорошо. Меня хотя и не замай в земле той до смерти моей; иных тех распусти".

В своих посланиях Аввакум часто возвращается к раздумьям о царе и пределах его власти.

Враг царя омрачил. Как ему льстили, как величали- благочестивейший, тишайший, самодержавнейший государь наш, такой-сякой, великий, больше всех святых от века! Вот он и возомнил, что и впрямь таков, святее его нет!

Много мучительства сотворил Алексей Михайлович, крови неповинной реки потекли. А ведь царства у него никто не отнимал, просто по совести хотелось жить, по своему закону. И за это пластают и вешают людей. В Москве жгут, и по городам жгут, митрополиты и воеводы. Помер царь, а дело его и ныне делают. Безумцы никониане, утесняя душу свою, говорят: "Не на нас-де взыщется, нам-де что? Предали патриархи и митрополиты с архиепископами, мы-де и творим так". На великих ссылаются.

А патриархи на соборе говорили ему, Аввакуму: "Не на нас взыщется, но на царе! Он изволил изменить старые книги". Царь тоже ответа держать не хотел: "Не я. Так власти изволили".

А кто эти власти? Никон? Как-то он при духовнике Стефане вздыхал, как-то плакал, овчеобразный волк. В окно нищим деньги бросает; едучи, по пути нищим золотые мечет! А мир-то слепой хвалит: такой-сякой, миленький, не бывал такой от веку! А бабы молодые... тешат его, великого, государя пресквернейшего! Миленький царь Иван Васильевич скоро бы указ сделал такой собаке.

Говорят, антихрист Никон. Нет, Никон - шиш антихриста. Не патриархом, а царем будет антихрист. И родится он от отца Иакова-Израиля и матери Баллы Рахилины. Сперва будет казаться людям кроток и смирен, милостив и человеколюбив; слово в слово, как и Никон, ближний предтеча его, плакать горазд. Обманет он людей, и пойдут они за ним по своей воле... Так думал и писал Аввакум.

И он рисовал карикатуры на Никона на бумаге, а не было ее, то на бересте. И надписи делал язвительные и неприличные, обличавшие развратное поведение Никона. Сам Аввакум никогда не был ханжой и, отвергая крайний аскетизм некоторых своих сторонников, цитировал: "Честен брак и ложе не скверно".

Сатирические сочинения и карикатуры Аввакума расходились по Руси.

Аввакум был не только великим оратором, не только великим писателем, разрушавшим каноны тогдашнего неудобоваримого книжного языка, не только публицистом, поднявшим критику до небывало высокого художественного уровня, он был и первым известным русским карикатуристом.

Рисовал он карикатуры и на митрополитов Павла с Иларионом, и на восточных патриархов, и на царя. Ненависть его к Алексею Михайловичу была уже такова, что он под конец велел через сыновей своим сторонникам царскую гробницу "дехтем марать".

Это кощунственное распоряжение объясняется тем, что в аду и только в аду видел место Аввакум покойному государю. "А мучитель ревет в жюпеле огня. На-вось тебе столовые, долгие и бесконечные, пироги, и меды сладкие, и водка процеженная, с зеленым вином! А есть ли под тобою перина пуховая и возглавие? И евнухи опахивают твое здоровье, чтобы мухи не кусали великого государя? А как там срать-тово ходишь, спальники робята подтирают гузно- то в жупеле том огненном?.. Бедной, бедной, безумное царишко! Что ты над собою зделал?.. Ну, сквозь землю пропадай, блядин сын!"

В то время надо было иметь великую дерзость мысли, чтобы так писать. А черпал эту дерзость Аввакум в своем представлении о равенстве всех людей перед богом. В "Евангелии учительном", изданном в 1652 году, он мог прочесть, что всем людям одинаково даны "разум и самовластие", "равно сияет солнце на всех: на благих и на лукавых..."

"Ныне же равны вей здесь на земли, - писал Аввакум, - нечестивии ж и паче наслаждаются". Его рассуждения о равенстве православных, братьев "по духу", мало отличаются от заветов раннего христианства. Но Аввакум не терпел отвлеченности. Примеры из русской действительности придавали евангельским идеям острое социальное звучание.

Аввакум выступал в защиту личных достоинств человека, считая, что люди равны по своей природе. Богатую и родовитую Морозову он иронически спрашивал: "Али ты нас тем лучше, что боярыня?"

Из этого не стоит делать вывод, что Аввакум был последовательным борцом за демократию, но в условиях строго иерархического общества уже само подобное рассуждение обладало огромной взрывчатой силой. И нетрудно себе представить, как воспринимались послания Аввакума в народе.

58

Суете, всему "внешнему" Аввакум противопоставлял напряженную духовную жизнь. Для чего живет человек? Стяжательства ли ради? Не имеют ценности богатства Морозовых, не говоря уже о бедняцком имуществе - "мешок да горшок, а третье - лапти на ногах". Тем, кто трусил и ссылался на то, что дети малы, жена молода, разоряться не хочется, Аввакум приводил в пример стойкость Морозовой и ее подруг.

"А ты-мужик, да безумнее баб, не имеешь цела ума: ну, детей переженишь и жену утешишь. А за тем что? Не гроб ли?.."

Есть и спать для того, чтобы жить. Жить для того, чтобы есть и спать. Начисто отвергал Аввакум подобную "философию". Смысл жизни был для него в борьбе, в напряженном искательстве "правды". Он обличал "пьяных и блудных", поработившихся "страстям века сего", и славил тех, кто мог гордо сказать:

- Никово не боюся, ни царя, ни князя, ни богата, ни сильна, ни диявола самого!

Туго набитое "чрево" становится у Аввакума как бы символом и причиной всех зол. Даже отход от раскола князя И. И. Хованского он объяснял боязнью вельможи "покинуть" фаршированные куры и крепкие меды. Князь церкви, в описании Аввакума, непременно был толсторожим и "колебал" упитанным брюхом. Новый фасон иерейской одежды с высокой талией давал ему повод для ядовитых восклицаний: "А ты, что чреватая жонка, не извредить бы в брюхе ребенка, подпоясываешься по титькам! Чему быть? И в твоем брюхе-то не меньше ребенка бабья накладено беды-то, - ягод миндальных, и ренсково, и романеи, и водок различных с вином процеженным налил. Как и подпоясать? Невозможное дело - ядомое извредить в нем!"

В том же "Евангелии учительном" говорилось, что человек "самовластно" выбирает, как ему жить. "Никого не понуждает бог: или добре живет, или зле..." Аввакум, наверно, не раз возвращался к этой мысли и опять же не мог воспринять ее отвлеченно. Понимание "добра и зла" он переводил из моральной плоскости в чисто политическую. Зло для него было заключено в "никонианстве", иные критерии оценки человека как-то стушевывались - их подавлял  жесткий партийный принцип. Здесь - добро, там - зло. Здесь - высокая духовность, там - низменная страсть к обогащению, суетное желание сделать карьеру любой ценой.

- Жги, государь, крестьян; а нам как прикажешь, так мы в церкви и поем. Во всем тебе, государь, не противны; хоть медведя дай нам в алтарь, и мы рады тебя, государя, тешить, лишь нам погребы давай да кормы с дворца.

Так, по Аввакуму, будто бы говорили царю церковные власти, готовые ради дворцового "пайка" поощрять любые преступления против народа.

О своем враге, митрополите крутицком Павле, Аввакум писал:

"Тот не живал духовно, - блинами все торговал, да оладьями, да как учинился попенком, так по боярским дворам блюды лизать научился; не видал и не знает духовнаго-тово жития".

В житейских примерах своих Аввакум порой опускался до сплетни. Все годилось в дело, когда речь шла о развенчании врагов. Так же все годилось для обмана никониан. В своих советах старообрядцам Аввакум мастерски рисует целые житейские картины, поясняя ими, как вести себя с начальниками и попами. Впрочем, он не отговаривал своих сторонников от царской службы, советовал скрывать свои взгляды, продвигаться и "добро творить".

Аввакум гордился своей славой учителя. "Мне неколи плакать, всегда играю с человеки... В нощи что пособеру, а в день и рассыплю". Ему верили, но иные его советы были жестокими...

Отчаявшись найти правду, поиски которой стали смыслом его жизни, Аввакум писал другу: "Пропала, чадо, правда, негде соискать стало, разве в огонь, совестью собрався, или в тюрьму - по нашему".

59

Не только "капитоны", но и десятки "правоверных" старообрядцев проповедовали:

- О братие и сестры! Радейте и не ослабейте! Великий страдалец Аввакум благословляет и вечную вам память воспевает. Текайте да все огнем сгорите. Подойди-ка, старче, с седыми своими власами! Приникни, о невеста, с девическою красотою! Воззрите в сию книгу, священную тетрадь - не мутим мы вас, не обманываем! Зрите слог словес и чья рука! Сам сие чертал великий Аввакум, славный страдалец...

Однажды Аввакум написал: "Знал я покойника Доментиана: прост был человек... а конец пускай добре сотворил; отступников утекая, сожегся".

Тюменский поп Доментиан стал иноком под именем Даниила. К его келье, что была под Тобольском, пришли люди из многих городов и уездов и, побуждаемые фанатиками, требовали "крещения огнем". Старец Даниил просил совета у своего духовного отца инока Иванища.

- Заварил кашу, - ответил тот, - ну и ешь ее как знаешь.

1700 человек сгорело с Даниилом.

Огонь и меч опустошал русскую землю. Когда разбили Разина, на многих тысячах виселиц закачались тела, кровью пропиталась земля городских площадей. Не было спуску и раскольникам.

Узнав, что идут подьячие и начальники с солдатами и понятыми, раскольники приходили в крайнее возбуждение. Уже настроенные фанатиками, они клялись друг другу не даваться в руки солдат живыми. Крестьяне бежали к проповедникам и кричали: - Враг беды с напастями и бурю с огнем воздвиг! Секут да рубят, кончина пришла! Заставы и приставы на всякой версте; едет ли кто, идет ли, кричат: как крестишься? Что медлишь, старче! Невозможно стало жить...

Все вместе они запирались в часовне, в церкви, в избе или овине, заваливали окна и двери бревнами и разобранными заборами, прокладывали везде смольем и соломой и ждали "гонителей". Огонь зажигался лишь при нападении солдат...

Самосожжение не было особенным раскольническим догматом. Самоубийство запрещено религией. Сжигались скорее от отчаяния.

Только на родине Аввакума, в нижегородском Закудемском стану, в овинах сгорели "тысячи с две" крестьян с женами и детьми.

Недоброе дело сделал Аввакум, одобрив самосожжение... Однако согласны с Аввакумом были не все... Одним из руководителей старообрядчества в Поморье был Досифей, бывший игумен Беседного Никольского монастыря близ Тихвина. Пользовался он громадным влиянием. "У отца Досифея благословения прошу, и старец Епифаний также, по премногу челом бьет", - писал Аввакум.

Досифей и его окружение боролись с гарями. Он настоял, чтобы "самовольных мучеников" признали за самоубийц. Ученик и друг Аввакума известный инок Сергий набросился на Досифея:

- Ты уничижил рассуждение великого страдальца! - Сатана за кожу тебе залез! - ответил Досифей.

К этому времени уже пестр стал раскол. Раздоры дробили его на все более мелкие секты. Аввакум с тоской писал: "Уже друг друга гнушаетеся, и хлеба не ядите друг с другом. Глупцы! от гордости, что черви капустные все пропадете... У нас повсюду ропот, да счет, да самомнение с гордостию, да укоризны друг на друга, да напыщение на искренних, да всяк учитель, а послушников и нет".

А нет единства, нет и силы, как ни ревностен каждый по отдельности.

"Доброе дело содеяли, чадо, Симеоне, надобно так", - цитировал Сергий письма Аввакума и давал их переписывать. А потом заверял: "Аввакум писал своею рукою здесь". Но противники самосожжения не дремали.

Ученик Досифея инок Ефросин ходил по городам, где заправляли фанатики, и устраивал диспуты. В городе Романове он будто бы убедил всех, а потом слышит, как некая "девка-дуравка" ходит по улицам и рассказывает:

- Наши подьячего взяли, день и ночь пишут, чем уличить Ефросина и из города выгнать...

Страшную злобу питали друг к другу "братья по вере". В том же Романове скрывалась раскольница княгиня Анна Хилкова, выступавшая против самосожженцев. Ей отказывали в крове, грубили и досаждали, даже едва "голодом не уморили".

Встречу свою с проповедниками самосожжения Ефросин описывал так:

"Поликарп долу главу поник, покашливает; Андрей, седя на лавке, поезживает; подьячий из кута, что волк позирает; все друг на друга поглядывают".

- Почему поборствуешь и вшивишь? - говорили они.- Почему людям гореть не велишь?

- Не ты ли, губитель, душеяд и душеглот, по целому граду глотаешь? Белев свой проглотил уже, и Романов хочешь пожрать! Не проглотишь, вем: подавишься молитвами страдальца отца Аввакума! - кричал Поликарп Петров.

Ему вторил проповедник Андрей. "Яко ерш из воды, выя колом, голова копылом, весь дрожа и трясясь от великой ревности, брада плясаше, зубы щелкаху". Выразительно писали в XVII веке, точно и красочно. Долго боролись сторонники Досифея и Ефросина, преж де чем гари пошли на убыль.

60

Критики Аввакума не раз обвиняли его в грубости языка и в "мужичьем безумном умствовании". Сам Аввакум писал: " Я ведь не богослов; что на ум попало, я тебе то и говорю". Неистовым борцом, а не глубоким мыслителем проявляет себя Аввакум в своем литературном творчестве.

Но писатель-то Аввакум был замечательный. Именно этот его талант заставлял так напряженно прислушиваться к нему современников и вызывал восторженные отзывы последующих поколений великих русских литераторов.

Отказавшись от условностей и традиций средневековой литературы, Аввакум смело ввел народное просторечие в книжный язык. Ему чужды были обычные для того времени риторические украшения, фразы его до предела насыщены, как говорят сейчас, "информацией". Это особенно отчетливо проявилось в его "Житии", где, не в ущерб ясности, словам чрезвычайно тесно, где каждая фраза едва ли не законченный эпизод.

И в каждой строчке, написанной Аввакумом, виден русский человек. Не зная иной действительности, кроме русской, в своих поучениях он даже персонажей религиозных книг изображает как своих современников. "У богатова человека Христа из евангелия ломоть хлеба выпрошу, у Павла Апостола, у богатова гостя, испосланей его хлеба крому выпрошу; у Златоуста, у торгового человека, кусок словес его получю, у Давида царя и у Исаи пророков, у посадцких людей, по четвертине хлеба выпросил; набрав кошель, да и вам даю..."

Вот Адам и Ева после грехопадения "проспались бедные с похмелья, оно и самим себе сором: борода, ус в блевотине, а... со здравных чаш голова кругом идет и на плечах не держится! А ин отца и честного сын, пропився в кабаке под рогожею на печи валяется!".

У Аввакума "на кресте Христа мертва в ребра мужик стрелец рогатиною пырнул. Выслужился... пять рублев ему государева жалования, да сукно, да погреб! Понеже радеет нам, великому государю". Это уже не только бытовая сцена. Она имела глубокий политический и психологический смысл для русского человека XVII столетия, а современному читателю дает яркое представление о той эпохе.

Брань и молитва... Интимные переживания и семейный быт... Высокие патриотические мысли и мучительные поиски пути для России... Все это вошло в его сочинения. Была в них и высокая поэзия.

О замученных Морозовой, Урусовой и Даниловой он написал "О трех исповедницах слово плачевное", которое можно счесть стихами:

Увы, увы, чада моя прелюбезная! Увы, други моя сердечная! Кто подобен вам на сем свете!.. Увы мне осиротевшему! Оставиша мя чада зверям на снедение!.. Увы, увы, чада моя! Никто же смеет испросити у никониан безбожных телеса ваша блаженная, бездушна, мертва, уязвенна, поношеньима стреляема, паче же в рогожи оберченна! Увы, увы, птенцы мои, вижю ваша уста Оле, чюдо! о преславное! Ужаснися небо, и да подвижатся основания земли!.. Соберитеся, рустии сынове, соберитеся, девы и матери, рыдайте горце и плачите со мною вкупе другов моих соборным плачем...

Однажды случилось в Москве вот что. Сербский архидьякон Иван Плешкович пришел как-то в мастерскую к знаменитому иконописцу, "царския палаты начальнейшему изографу" Симону Ушакову(1) и увидел только что написанный образ Марии Магдалины. Не изможденная христианская святая смотрела на него с иконы, а, как выразился тогда еще живой инок Авраамий, "блудница"... Написанная ярко, в новомодной манере, она могла служить иллюстрацией к словам Аввакума, которыми он описал внешность богатой щеголихи: "А прелюбодейца белилами, румянами умазалася, брови и очи подсурмила, уста багряноносна, поклоны ниски, словеса гладки, вопросы тихи, ответы мяхки, приветы сладки... рубаха белая, ризы красныя, сапоги сафьянныя. Как быть хороша!" Иван Плешкович возмутился и даже плюнул.

- Не приемлю!-рявкнул архидьякон и принялся хулить "световидные образы" Симона Ушакова. Присутствовавший при этом ученик Симона и сам уже изрядный мастер Осип Владимиров вступил с Плешковичем в спор. А поскольку Иван Плешкович был не одинок в своем неприятии новой манеры, Владимиров написал трактат об искусстве "Послание некоего изуграфа Иосифа к цареву изуграфу и мудрейшему живописцу Симону Федоровичу".

Из этого сочинения и стало известно о споре с архидьяконом, которого Владимиров называл "лаятелем", "блекотливым козлищем", "злозавистным". Восторженно отзываясь о западноевропейской живописи, знаменщик, а иначе художник Печатного двора Владимиров, хвалил мастеров, следующих "благотелесному образу", отчего всякая их икона "светло и румяно, тенно и живоподобне воображается".

Иностранные художники, по мнению Владимирова, хорошо изображают "царские персоны", в том числе и образ "российского царя". И он задает явно провокационный вопрос:

- Об этом царевом образе как рассуждаешь, Плешковиче? Надо ли такую царскую персону хвалить и любезнопочитать? Попробуй тут возражать, и тотчас припишут оскорбление "царского величества". Придворным живописцам всегда было легко постоять за себя.

Царские иконописцы пренебрежительно отзывались о народных художниках, о "мазарях", почему-то отождествляя неискусные работы некоторых с русским искусством вообще. Владимиров высмеивал иконы, которые "Шуяне и Холуяне, Палешане на Торжках продают". Сам он был посадским человеком, но уже усвоил аристократический тон, уверяя, что мужикам "скорее бы гончарствовати, а не иконы писать".

Владимиров делал вид, что никогда не любовался иконами старых мастеров в кремлевских соборах. Правда, закопченные и потускневшие, они могли и не производить сильного впечатления. Но дело тут было еще и в другом. Яростный сторонник никоновской реформы, он считал, что в русских книгах от невежества допущены ошибки и теперь они "исправляются от премудрейших", греческих. "Тако же, господине, и в иконах", - заключал он.

Расцвет русской иконописи падает на XIV-XVI века. Победа над татарами, идея третьего Рима... Икона тогда не была личным достоянием изографа. Иконописец, как бы растворяясь в народной массе, был выразителем ее переживаний, ее победно-торжественного настроения, ее ощущения соборности. Реалистические подробности не отвечали этому настроению. Благоговейное отношение к своему делу, длительные посты перед самым процессом иконописания исключали какую бы то ни было будничность... Принято было даже думать, что самые прославленные иконы писались несознательно - некая "высшая сила" водила рукой художника...

В XVII веке расцвело то, что принято называть "русским барокко", с его нарядностью, затейливостью, красочностью. Но вместе с проникновением западной культуры при Алексее Михайловиче постепенно менялась и живопись. Главным становилось личное мастерство художника, а не общественное настроение. Ослабла символичность искусства, духовность его. Появилось желание поразить какой-нибудь отдельной деталью, стремление если не к реализму, то к реалистичности.

Аввакум утверждал, что если прежде художники, "добрые изуграфы", создавая иконы, писали руки и ноги тонкими, а лица изможденными "от поста, и труда, и всякия им находящий скорби", то ныне образа пишутся по образу и подобию тех, кто больше заботится о брюхе, чем о душе. "Пишите таковых же, как вы сами: толстобрюхих, толсторожих и ноги и руки яко стульцы".

Отказ от духовности, как считал Аввакум, ведет к оскудению искусства. Выступая против господства сытой плоти и житейского тщеславия, предугадывая дух мертвой и мертвящей рассудочности, которым уже пахнуло с Запада, Аввакум в своей беседе "Об иконном писании" жестоко высмеивал новые веяния. У образов теперь "лице одутловато, уста червонные, власы кудрявые, руки и мышцы толстые... тако же и у ног бедры толстые", разве что "сабли при бедре не писано". Заносясь в своем неприятии всего нерусского, Аввакум восклицал: "Ох, ох, бедная Русь, чего-то тебе захотелось немецких поступков и обычаев! А Николе-чудотворцу дали имя немецкое: Николай..." Обидно было ему за любимого святого русских людей, который в свое время совсем в духе Аввакума "Ария, собаку, по зубам брязнул".

Аввакум считал, что национальный тип иконных ликов подменяется нерусским, и в этом он был не одинок. Иван Плешкович тогда, в мастерской Ушакова, кричал:

- Немчина вынесли на гору на кресте том написанного!

Обвиняя Плешковича в том, что тот любит "темнообразие икон и очаделые лицы святых", Осип Владимиров спрашивал:

- Весь ли род человеческий во едино обличье создан? Все ли святые смуглы и тощи были?

К Аввакуму эти саркастические возгласы не относились бы, так как протопоп даже обвинял новых иконописцев в том, что они предпочитают "в лицах" свягых "белость, а не румянство". Впрочем, спор о русской иконописи XVII века продолжается до наших дней...

62

Еще надеясь на перемены, Аввакум послал челобитную царю Федору Алексеевичу. "А что, государь-царь, как бы ты мне дал волю, я бы их, что Илия-пророк, всех перепластал в един день. Не осквернил бы рук своих, но и освятил, чаю. Да воевода бы мне крепкой, умной - князь Юрий Алексеевич Долгорукой! Перво бы Никона того, собаку, рассекли бы начетверо, а потом бы и никониан тех".

Но эта жажда мести относилась уже к области жестоких мечтаний. Москве было не до Аввакума...

От первого брака у царя Алексея Михайловича было восемь дочерей и пять сыновей. Дочери отличались крепким здоровьем, а сыновья почему-то были хилые, и трое из них умерли еще в детстве. Внезапная смерть Алексея Михайловича привела на престол четырнадцатилетнего мальчика, с распухшими от болезни ногами, оказавшегося в полной зависимости от своего опекуна князя Юрия Долгорукого.

Артамон Матвеев, ведавший после Ордина-Нащокина всей внешней политикой, имел в последние годы большую власть. Он женил вдового Алексея Михайловича на своей воспитаннице и родственнице Наталии Нарышкиной и видел в воцарении Федора закат своей звезды. Матвеев подкупил стрельцов, чтобы они стояли за Петра, маленького сына Наталии, но эта попытка не удалась. Падение Матвеева было предрешено.

Аввакум писал, что Артамон уговаривал "царя со Властьми - возьми да пали бедных наших, и Соловки не пощадили". И случилось так, что снова встретились они друг с другом.

Помимо прочего, Матвеева обвинили в умысле на жизнь государя, потому что в ведении его находились и лекарства, аптекарская палата. И если сперва его отсылали в почетную ссылку воеводой в Верхотурье, то потом на пути догнали, отняли книги лечебника и велели ему выдать своих людей "Ивана еврея и карлу Захара". Долго велось следствие, как составлялось и подносилось лекарство больному царю... Обвиненный в чернокнижии, Матвеев с сыном был сослан в "место плачевное", в Пустозерск.

Там он "развратил" местного попа, обращенного было Аввакумом в старую веру.

- Артамон-ученый ловыга, плут, и цареву душу в руках держал, а сия ему тварь - за ничто же, - говорил протопоп.

В беде Артамон оказался нестойким, без конца писал жалобы в Москву. А ведь держали его в куда лучших условиях, чем Аввакума.

В 1680 году Матвеева перевели на Мезень. Он и оттуда писал царю: "А что... жалованья дано... итого будет на день нам... по три денежки... А и противникам церковным, которые сосланы на Мезень, Аввакума жена и дети, и тем твоего государева жалованья на день по грошу на человека, а на малых по три денежки, а мы, холопи твои, не противники ни церкви, ни вашему царскому повелению".

Суровый патриарх Иоаким взялся и за Никона, жившего в Ферапонтовом монастыре. Следствие показало, что властолюбивый Никон там жил не только вольно, но и по-прежнему называл себя патриархом. Напившись, тиранил людей безвинно. Занимал двадцать пять келий, затевал мелочные ссоры с монахами, сожительствовал с женщинами... Собор по настоянию патриарха постановил перевести Никона в Кириллов монастырь, поручить его заботам двух старцев, а мирян и других иноков к нему в келью не пускать.

Но при дворе Никона не забывали. У него находились могущественные заступники, которые говорили о нем царю Федору только хорошее. К тому же царь посетил недостроенный Никоном Воскресенский монастырь (Новый Иерусалим). Эта величественная постройка понравилась ему. Он решил довершить ее и даже предложил патриарху Иоакиму перевести Никона в эту обитель. Иоаким, испугавшись такой близости соперника к Москве, наотрез отказался дать свое согласие.

- Свержен он не нами, а великим собором и вселенскими патриархами. Мы не можем возвратить его без их ведома. Впрочем, государь, буди твоя воля, - сказал он царю.

Соловьев, вслед за историком Татищевым писал: "Есть известие что Симеон Полоцкий, не ужившийся с Иоакимом, хотел употребить Никона орудием для его удаления и уговаривал своего царственного ученика установить в России четырех патриархов на местах четырех митрополитов, в Новгороде, Казани, Ростове и Крутицах, послать Иоакима патриархом в Новгород, а Никона возвратить в Москву и назвать папою".

Созван был даже собор, так и не решивший дело Никона. А Никон в это время был уже при смерти. Иоаким велел похоронить его как простого монаха, но дело дошло до царя, который добился, чтобы бывшего патриарха похоронили в Воскресенском монастыре.

Умирающего Никона везли на струге по Волге. В Толгском монастыре он приобщился. Когда струг вошел из Волги в реку Которосль, Никон скончался. Это было 17 августа 1681 года.

63

В Пустозерске к тому времени тюрьма стала обширнее. Сидели тут и разинцы, и соловецкие мятежники...

Пустозерский воевода Тухачевский докладывал: "А ныне и впредь ведено приказывать караульным стрельцам накрепко, под смертною казною, чтобы они тех колодников держали в тюрьме с великою крепостью... И те тюрьмы, где сидят Аввакум с товарищи, сгнили, и тын, что возле тех тюрем, погнил и развалился..."

Ему вторил и Андриан Тихонович Хоненев, воевода с 1680 года:

"Да в Пустозерске же, государь... тюрьмы, где сидят ссыльные Аввакум с товарыщи, все худы и развалились же, а починить тех тюрем нельзя, все сгнили, а вновь построить без твоего, государя, указу не смею".

Хоненеву велено было строить "тюремной двор с великим бережением, чтоб из тюрьмы из колодников кто не ушел; а строить преж велеть тюремный тын с великим же остерегательством".

Сгнили и осыпались бревна зарытых в землю срубов, не устояли тюрьмы перед разрушительной работой времени и сырости, а вот узники выстояли, не сдались. Никакие "остерегательства" не могли пресечь их связи с волей. Среди сотни стрельцов пустозерского гарнизона всегда находились как сочувствовавшие, так и те, которых можно было подкупить.

В Москве готовилось открытое выступление сторонников Аввакума. И он принимал в его подготовке деятельное участие.

В истории России Аввакум мог стать фигурой не менее крупной, чем Лютер в Германии. Но не стал. Исторический смысл социально-религиозной деятельности каждого был различен. И тем не менее сопоставить эти две личности чрезвычайно любопытно. Аввакум был одарен не менее Лютера и так же прекрасно владел пером. Как и немец, он не считал неизбежной победу сил зла. Как и у Лютера, отождествлявшего Рим с блудницей вавилонской, мироощущение Аввакума было глубоко национальным, а язык - сочным, народным. И та же злость, привязанность к жизни на земле, к семье...

Мартин Лютер унаследовал от своих простонародных предков выносливость, физическую силу. Пройдя выучку в августинском монастыре, он тщетно требовал от церковной схоластики ответа на свои духовные искания. Лютер жил в ту эпоху, когда Германия еще только становилась на путь, ведущий к национальному и государственному единству. 31 октября 1517 года, возмущенный продажей индульгенций, Лютер вывесил на дверях виттенбергской Замковой церкви свои знаменитые 95 тезисов, вызывая на диспут церковников. Теологические тезисы косвенно посягали на власть папы, отвергали претензии католического духовенства на господствующее положение в немецком обществе. Совпав с оппозиционными настроениями против Рима, они прозвучали как сигнал к выступлению самых различных слоев народа против католической церкви и породили реформационное движение. Церковные власти требовали от Лютера сказать лишь одно: "Отрекаюсь". Но он не собирался ни отрекаться, ни ехать на церковный суд в Рим. На диспуте в Лейпциге он объявил правильными взгляды чешского реформатора Яна Гуса, а в 1520 году сжег во дворе Виттенбергского университета папскую буллу, отлучавшую Лютера от церкви, и объявил борьбу с засилием папской власти делом всей немецкой нации. У него оказался дар оратора. Образным, метким, грубым языком он обращался к народу.

"Все христиане - священники", - провозглашал он. Право папы толковать писание и его притязания на светскую власть надо урезать, а самого посадить за молитвенник; бесполезный народец кардиналов сократить, змеиную кучу курии свести на одну сотню. Он отвергал безбрачие священников, индульгенции, богомолья. Требовал уничтожения нищенства, обскурантистского преобразования школы (выкинуть из университетской программы "слепого язычника" Аристотеля), свободы отдельных христиан от церковных предписаний, демократических нововведений...

Лютер стал героем немецкого народа. На императорском сейме в Вормсе он упорно стоял на своем. Осужденный сеймом, как еретик, он был спрятан рыцарями в замке Вартбург. Его сперва считали погибшим, а он, лишенный возможности общаться с народом, в своем добровольном заточении делал новый перевод Библии, который потом стал народной книгой и утвердил нормы общенемецкого языка. В своих страстных воззваниях пророчил восстание крестьян, а когда оно действительно разразилось, выступил в поддержку светской власти. "Пусть, кто может, душит и колет, тайно и открыто, и помнит, что нет ничего более ядовитого, вредного, бесовского чем мятежник", - писал он. - "Как осла нужно бить, так простой народ можно только насилием держать в послушании". Он разошелся с гуманистами и объявил разум "блудницей дьявола". В конечном счете Реформация свелась к церковной перемене и усилила власть светских государей. В немецкой истории произошел крупный сдвиг.

В России XVII века национальное и государственное единство было уже давно достигнуто. Царь и патриархи стремились к еще большему усилению власти государства и церкви, лелея планы объединения славянских земель и церквей. Несмотря на демократический и патриотический оттенок, объективно идеология сторонников Аввакума была противоречивой, направленной против закономерностей исторического развития. Не одержав победы, она была обречена на потаенное существование, а те, кто творил ее,на долгое забвение.

Но движение все же было массовым, распространялось вширь, захватывало крепостное крестьянство. Посадские люди и крестьяне продолжали бежать в глухие леса, отказывались выполнять церковные обряды и государственные повинности. Уже и Аввакум, былой противник бунтов, объявлял народное восстание небесным возмездием царской и церковной властям за их действия. Это и был подлинный раскол. Немало сторонников "старой веры" бились под знаменами Степана Разина в годы Крестьянской войны. Через сто лет Емельян Пугачев провозгласит лозунг борьбы за "старую веру"...

И уже надвигалось московское восстание и стрелецкие бунты. Зная об авторитете Аввакума, об огнепальных посланиях пустозерского узника, власти испытывали тревогу, боялись его.

Собор 1681-1682 годов отметил большое число выступлений посадских людей против церкви и государства и принял решение подвергнуть раскольников жестоким казням. И еще собор не окончился, как в Пустозерск выехал "по нарочной из Москвы посылке стремянный, стрелецкого полку капитан Иван Сергиев сын Лешуков".

Четырнадцатого апреля 1682 года Лешуков сжег Аввакума и его соузников "за великие на царский дом хулы".
 
 


1 Любопытно, что Симон Ушаков был родственником митрополита суздальского Илариона (Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII века. Изд. Суворина. 1903, с. 167). Не лишне напомнить, что Иларион был из "нижегородских пределов", провел детство и юность в окрестностях Макарьевского монастыря, женился на сестре Павла Коломенского, знавал у себя на родине Никона, Неронова и Аввакума.
...конец четвертой части